Кто последний
О том, что он умер, Квинту сообщил человек, которому он сел на ногу.
Сам Квинт к тому времени пришёл к выводу куда более простому: его ограбили. Сумки не было, пояс опустел, а вокруг сидели незнакомые люди, и каждый вполне мог иметь отношение к пропаже. Особенно подозрителен был сосед справа. Он смотрел на Квинта с тем вежливым раздражением, с каким смотрят на человека, уже доставившего неприятность и ещё не понявшего, какую именно.
— Ты бы привстал, — попросил сосед. — Деньги твои искать не стану, а нога под тобой моя. Её я, с твоего позволения, заберу.
Квинт приподнялся, и человек вытащил ступню. Рядом горел костёр, маленький и плохо сложенный: пламя тянулось в одну сторону, а дым шёл прямо на сидящих. Под спиной был холодный камень. Квинт ощупал затылок, шею, грудь, нашёл всё на привычных местах и спросил, где они.
— Здесь ждут, — ответил сосед. — Чего — тебе лучше объяснит тот, кого ждём. Я Хори. И пока ты снова не начал вставать и садиться на людей, скажу сразу: мы умерли.
При жизни Квинт имел дело с купцами, сборщиками, перевозчиками и людьми, называвшими себя друзьями купцов, сборщиков и перевозчиков. Он знал: самое неприятное условие всегда сообщают в конце, когда с остальными ты уже согласился. Поэтому слова соседа показались ему прежде всего неумелой попыткой торговаться. Он хотел возразить — и вспомнил дверь своей комнаты, светлую полоску под ней и голос женщины, говорившей с кем-то снаружи. Он ждал, что дверь откроется. Воспоминание обрывалось ровно перед этим.
Квинт поднёс ладонь ко рту. Дыхание грело кожу. Под пальцами на шее бился пульс.
— Я лежал дома, — сказал он. — Кто-то должен был меня принести. Ты видел, как я тут оказался?
— Не видел. Я очнулся, а у огня уже сидишь ты. Римлянин с лицом человека, которого обокрали.
— Откуда ты знаешь, что я римлянин?
— По одежде. Предположил и рад, что угадал. Из всего, что я сказал, ты выбрал единственное, что ещё можно проверить. Понимаю. Я сам сначала долго искал сандалию. Нашёл, обрадовался и только потом сообразил, что остальных вопросов это не решает.
На вид Хори было лет пятьдесят. Хорошая ткань, бритое лицо, руки человека, привыкшего указывать другим, где работать. Теперь руки были грязные. Ноготь на большом пальце правой руки расщепился, и Хори то и дело его разглядывал: эта мелкая неприятность, в отличие от общего положения дел, ещё позволяла что-то предпринять.
По ту сторону костра сидел огромный светловолосый мужчина. Рядом с ним пустовало место, но всякий раз, когда кто-нибудь из проходивших смотрел на него с надеждой, великан расправлял край одежды и говорил, что занято. Слева от него женщина возилась с мокрой тканью. У каменного выступа устроились ещё двое: сухонький старик раскладывал камешки, худой человек спал, обхватив себя за локти. Иначе говоря, здесь уже успели появиться тот, кто охраняет, та, кто тревожится, тот, кто ведёт учёт, и тот, кому всё это не нужно. Последнее Квинт пока объяснял сном.
