Липа над Старым Бродом стоит на самом берегу, и когда вода в Медвянке падает к июлю, из неё становится видно корень — он держит берег, как рука держит край стола.
Мне двадцать шесть лет, и я знаю это дерево дольше, чем помню себя.
Дед водил меня к ней, когда мне было четыре. Он поднимал меня на руки, чтобы я дотянулась до зарубки: у бортников на каждой липе своя метка, чтобы чужой не полез. Наша метка — коса, три чёрточки вкось. Отсюда и фамилия: Коса. Не от девичьей красоты, как думают приезжие, а от зарубки.
— Смотри, — говорил дед. — Слышишь?
Я прикладывала ухо к коре и слышала: в липе гудело. Не громко, ровно, как будто внутри дерева кто-то держит длинную низкую ноту и не отпускает.
— Это что? — спрашивала я.
— Это улей, — говорил дед. — Он поёт.
Мирской улей. Так его зовут в Семиключье, потому что он не мой и не дедов. Он мирской: общий. Он в этом дупле триста лет, и всё это время оброк — двенадцать пудов мёда и четыре пуда воска к Покрову — шёл отсюда, из этой одной борти, и город на этом стоял.
И вот в то утро, в конце июня, к липе подъехали на телеге трое, и один из них вылез с верёвкой и мерной палкой.
Я как раз была на своём путце: перебирала ход к борти, потому что верёвка за зиму подгнила.
— Эй, — сказала я сверху. — Тут люди.
Мужик с палкой поднял голову.
— Приказчик Косма, — сказал он. — От Бурмилы.
— И что тебе тут?
— Считаю.
— Что ты тут считаешь?
— Лес, — сказал он. — И дерево, которое самое прямое.
Он приложил палку к стволу и отмерил, потом отошёл на десять шагов и посмотрел оттуда, прищурившись, как смотрят на лошадь при покупке.
— Прямое, — сказал он. — Самое прямое на весь брод.
Я спустилась. Пока спускалась, у меня от злости дрожали руки, и это было неудобно, потому что по путцу нельзя спускаться злой: верёвка чувствует.
— Косма, — сказала я. — Это мирской улей.
— Знаю.
— Ему триста лет.
— Знаю, — сказал он. — И мост нам нужен до первого льда. И брёвен надо сорок. И сорок два приказ мне велел найти, чтобы два в запас.
— И ты нашёл это дерево.
— Я нашёл сорок два дерева, — сказал Косма. — Но самое прямое — вот это. И староста уже смотрел. И Бурмило смотрел.
Он записал что-то в книжицу и пошёл к телеге, и у телеги обернулся.
— Заряна.
— Чего?
— Тебе бы оброк собрать, — сказал он. — Не до липы тебе.
И они уехали, и мерин Бурмилин тащил телегу по песку медленно, как будто ему было стыдно.
Я стояла на берегу и смотрела, как мелкий ручей впадает в Медвянку и уносит мою тень.
Кудлай подошёл и ткнулся мне в колено мокрым носом.
— Ничего, — сказала я. — Ничего, Кудлай.
