Пролог. Колокол под невским льдом
Пётр Аркадьевич Вершинин не любил зиму — не за холод, а за то, что в морозном воздухе звуки становятся слишком отчётливыми. Каждый скрип полоза по снегу, каждый вздох парового клапана в подворотне, каждый удар колокола на Исаакиевском соборе долетал до слуха обнажённым, без той спасительной ваты, что дарит городу летняя духота. Зимой Петербург говорил с ним слишком честно. А честность — Вершинин знал это по своей двадцатилетней службе в Особой следственной канцелярии Его Императорского Величества — редко бывает доброй вестью.
В ночь на пятое января года одна тысяча восемьсот девяносто третьего от Рождества Христова, в год, когда над Зимним дворцом плыли медные аэростаты воздушной стражи, а по Невскому проспекту, лязгая шатунами, катили паровые кареты, украшенные орлами и вензелями, — в эту ночь под лёд Невы у Троицкого моста ушёл человек.
Его звали Модест Аполлонович Северцев, действительный статский советник, хранитель Кунсткамерного собрания редкостей, специалист по языческим древностям северных губерний. Ещё вчера он читал лекцию в Академии наук о ритуальных календарях вожан и води — народов, чья вера в незапамятные времена смешалась с верой словен и чуди, оставив после себя лишь курганы, черепки да редкие, тщательно оберегаемые от учёных глаз идолы.
Сегодня его нашли подо льдом — а точнее, не нашли: под лёд он ушёл на глазах троих свидетелей, ушёл не потому, что провалился, а потому, что лёд под ним раскрылся, точно кто-то невидимой рукой откинул крышку смотрового люка. И тут же сомкнулся снова — ровно, без трещины, без пузыря, будто и не было никогда полыньи.
Вершинин стоял у перил моста, кутаясь в шинель, и смотрел на чёрное зеркало льда, освещённое газовым фонарём и голубоватым сиянием единственного на весь мост электрического светильника — новшества, которое городская управа испытывала здесь третий месяц кряду, всё не решаясь тратиться на остальные мосты. Рядом сопел, притопывая, околоточный надзиратель Прохоров — молодой, но уже располневший от казённых обедов, — и жался к жаровне студент-репортёр, которого Вершинин про себя обозвал вороном: слишком уж быстро мальчишка слетелся на запах происшествия.
— Ваше высокоблагородие, — сказал Прохоров, стараясь придать голосу твёрдости, — свидетели в один голос твердят: лёд разошёлся, как дверь. Я, признаться, не верю ни одному слову, только глаза-то у всех троих одинаково безумные.
— Опроси их порознь ещё раз, — велел Вершинин. — И вели заступить наряд у обоих берегов, чтобы никто не совался под мост до утра.
