Когда еще по заутру, едва-едва соловей заводил свою переливную трель, когда над лесным озером вставал белесый туман, и теплый ночной ветер затихал, на берег выплыла девица, лет шестнадцати от роду. Выступив из вод, села она на большой камень и стала перебирать прядки золотых волос высвобождая нитки водорослей и бросая их обратно в пучину. Тихо напевала она песню без слов, и движения ее были плавны и безмятежны, словно веяла над нею сила древняя. С каждым звуком из глубины поднимались рыбки малые, светившиеся, будто искры живые, и кружились во круг нее хороводом. Волосы её теперь казались не просто золотыми — в них вспыхивали и гасли огоньки крохотные, точно вплетено было само звёздное небо. Провела она ладонью по глади озерной, и отозвалась вода звоном мелодичным, похожим на перезвон хрустальных колокольчиков. В этот миг весь мир будто замер: даже туман, казалось, перестал стелиться над водой и застыл прозрачными волнами. Её песня была без слов, но в ней слышалось всё — и шёпот ветра, и плеск волн, и далёкие крики ночных птиц. Она сидела склонив голову, и свет уходящей луны ложился на волосы её, превращая золото в серебро.
В этой тишине, где жила целая вселенная, из тьмы прибрежных кустов за ней следили четыре мутных глаза. То были два мужика деревенских, что возвращались из кабака хмельные изрядно. По дороге тешили они друг друга россказнями о нечистой силе, что водятся в этих лесах и озерах. На русальной неделе такие речи были в ходу: матери стращали детей, чтоб не бегали далеко в чащу, а отцы нарочно подливали масла в огонь, сказывая, как в прошлые годы в русальную неделю пропадали люди — уходили за хворостом и не возвращались, будто поглотила их земля или вода. И теперь, когда перед ними из темноты проступила фигура тонкая, застывшая у самой кромки воды, мужики на миг оцепенели, позабыв про хмельную удаль. Один из мужиков толкнул другого локтем и прохрипел шепотом: — Гляди… То ж русалка! Верно тебе говорю, вон рыбки светятся вокруг неё, а в волосах будто звёзды горят. Второй попятился, крестясь и бормоча под нос обрывки молитв: — Не к добру это, не к добру… Пойдём отсюда, пока не узрела нас. Но Кузьма, захмелевший да осмелевший, шагнул вперёд, и гаркнул так, что слова его прокатились эхом над гладью водной:
— Чур, моя!
Товарищ его, услышав это, бросился наутек скрывшись за тенью деревьев. В тот же миг песня девицы оборвалась. Светящиеся рыбки метнулись в глубину и сгинули, будто и не было их. Туман, до толе застывший прозрачными волнами, вдруг зашевелился, потянулся к берегу серыми щупальцами словно зверь неведомый. Медленно подняла девица голову. Глаза ее, прежде спокойные и безмятежные, теперь казались тёмными провалами, где мерцали холодные искры. Поднялась она во весь рост – не высока станом, кожа почти белая, а волосы рыжие струились, окутывая стан её и скрывая от любопытного взора Кузьмы. — А ты уверен, что сдюжишь? – промолвила она.
