В дверь бьют ногой. Три удара – глухих, тяжёлых, как мясо об разделочную доску.
– Выйди, сука, поговорим!
Маша вздрагивает. Свеча качается, тени прыгают по стенам. На обоях цветочки – дешёвые, с блошиного рынка. Один цветок сейчас похож на череп.
– Выйди, сказал!
Голос низкий, пропитанный куревом и злобой. Она слышит перешёптывания, смешки. У них есть ключи? Нет, хозяйка клялась, что поменяла замки после прошлых жильцов. Но эти ребята не из тех, кто спрашивает разрешения.
Квитки на столе разложены веером. Маша смотрит на них уже пятнадцать минут, но цифры плывут, складываются в одну и ту же сумму – 3 200 000. Три миллиона двести тысяч. Почему-то именно эта двести тысяч бесит больше всего. Ну было бы три ровно, или три с половиной. А так – какая-то издевательская точность, как будто кто-то специально высчитывал, когда она треснет.
Она треснула уже давно. Просто ещё не поняла этого.
Квартира съёмная – однушка на первом этаже, батареи еле дышат, окна выходят на помойку. Маша сидит при свечке. Свеча пахнет ванилью. Она из дешёвого набора, который она купила в супермаркете перед Новым годом. Теперь этот запах намертво привязан к звону в ушах и липкому страху.
– Надо было брата сразу послать, – вслух говорит она. Голос в пустой комнате звучит чужим, как по радио.
Пульс отдаётся в висках. Маша зажимает рот рукой, чтобы не дышать громко. Всё. Доигралась. Она же предупреждала себя: не бери кредиты на дурака. Не будь дурой. Но Серёжа тогда плакал в трубку. Говорил, что жена уйдёт, если они не сделают евроремонт. Что он её любит, что это последний шанс. А Маша? Маша подписала. Потому что если не она, то кто? Мама? У мамы пенсия. Бабушка? Бабушка уже на том свете, и там кредитная история не портится.
– Слышь, ты, – другой голос, более писклявый, как у недорезанного хорька. – Мы знаем, что ты дома. Свет горит.
Ни хера не горит. Свеча. Но спорить бесполезно.
– Если не откроешь, выломаем дверь. Тебе же хуже будет. И матери твоей позвоним. Она в Туле живёт, да?
Маша холодеет. Они знают её адрес. Знают телефон матери. Знают, где та работает. Месяц назад она отдала им копию паспорта, когда брала очередную отсрочку. Идиотка. Какая же она идиотка.
Брат Серёжа – старший на два года. Всегда был «бедняжка». Сначала бедняжка, потому что отец ушёл. Потом бедняжка, потому что в школе двоечники задирали. Потом бедняжка, потому что институт не потянул. Потом бедняжка, потому что жена – стерва, выгнала.
Жена, кстати, нормальная была тётка. И работала, и его содержала. Серёжа дома сидел, в игры рубился и строил бизнес-планы, которые никогда не реализовывались. Но в глазах мамы и бабушки он всегда был талантливым, просто неоценённым. А Маша – удобная. Всегда удобная. «Маш, помоги брату, у него кризис». «Маш, он хороший, просто сложный период». «Маш, он же семья».
