Я целовал жену, когда в моей голове завыла тревога.
Не зазвенела, не отозвалась коротким служебным импульсом, к которому за пять лет привыкаешь настолько, что продолжаешь застёгивать рубашку, отдавая приказы между пуговицами. Она именно завыла — протяжно, надрывно, будто где-то в недрах Нейтралитета огромному зверю вспороли брюхо и теперь он, захлёбываясь собственной кровью, пытался предупредить меня перед смертью.
Марианна ещё держала меня за затылок. Её тонкие пальцы запутались в моих волосах, губы оставались приоткрытыми после поцелуя, а в сиреневых глазах медленно гасло то тёплое, хрупкое выражение, ради которого я готов был вырезать сердце из любого мира и принести ей на ладони. Она почувствовала, как я окаменел. Конечно, почувствовала. Между нами давно не осталось ни одной боли, которую можно было бы спрятать под кожей.
— Что случилось? — Голос тихий, ещё сонный, и от него меня ломает вдоль позвоночника предчувствием такой силы, что на мгновение темнеет в глазах. Всего несколько секунд назад я смотрел на растрёпанные тёмные волосы, рассыпанные по белой подушке чернильными волнами, на знакомое до помешательства лицо и думал, что обязательно вернусь к ней до наступления ночи. Теперь же внутри разрастался холод. Он выползал из-под рёбер, обвивал сердце скользкими пальцами и медленно сжимал, проверяя, сколько ещё выдержит плоть прежде, чем лопнет.
— Дежурный сигнал, малыш. Ничего серьёзного. — Я солгал легко. Слишком легко для мужчины, который обещал больше никогда ей не лгать. Даже усмехнулся, наклонился и ещё раз коснулся её губ своими, будто мог этим коротким поцелуем запечатать собственную ложь у неё во рту.
Марианна не ответила. Просто смотрела. Так, как умела только она: не в глаза — глубже, туда, где я сам предпочитал не бывать без крайней необходимости. Потом медленно разжала пальцы на моём затылке.
— У тебя снова побелели глаза, Ник. — Я отвернулся к креслу, на спинке которого висела рубашка. Белая. Какая издевательская насмешка. В нашем доме вообще оказалось слишком много белого для семейства, которое всю свою вечность отмывало руки от крови и каждый раз обнаруживало, что она уже въелась под ногти, в линии ладоней, в саму память кожи.
— Они у меня периодически белеют. Ты сама говорила, что тебе нравится.
— Когда ты смотришь на меня, — поправила она, приподнимаясь на локтях. — А сейчас ты смотришь так, будто уже выбираешь, кого будешь убивать.
Я натянул рубашку, чувствуя её взгляд между лопаток. Хотел пошутить. Сказать, что ещё не решил, а потому убью всех, чтобы не ошибиться. Она бы не засмеялась. В последние годы Марианна вообще редко смеялась моим шуткам о смерти. Наверное, потому что слишком часто видела, как они перестают быть шутками.
