Контейнер был холодным, как лёд на забытой могиле. Лера прижала его к груди, чувствуя, как сквозь тонкий биополимерный корпус пульсирует чужое счастье – редкое, кристально чистое, не омрачённое ни единой секундой сомнения. Оно называлось «Первое утро в Эдеме». Цена – год её жизни, если считать в стандартных кредитах. Но в её мире никто не считал в кредитах, когда речь шла о подобных вещах. Эмоции стали новой валютой, новой религией, новым наркотиком. Богатые коллекционировали уникальные переживания, как когда-то картины или вина. Бедные продавали свои лучшие моменты, чтобы оплатить серые будни. А такие, как Лера, – эмоциональные курьеры, – были необходимым звеном в этой цепи, призраками, переносившими драгоценный груз из рук в руки. Она была хороша в этом. Тихой, незаметной, с внутренним щитом, который не позволял украденным (или честно купленным) чувствам просачиваться в её собственную душу. До сегодняшнего дня. Сегодня она была не курьером. Сегодня она была вором. Добыча, которую она зажимала в потных ладонях, была не просто коллекционной эмоцией. Это была целая антология, «Собрание Абсолютов», принадлежавшая Савве Игнатьеву. Мифу. Теневому королю рынка эмпатий. Украсть у него было равносильно самоубийству. Но предложение было слишком велико, а долги – слишком реальны. Она выскользнула из его небоскрёба-крепости, используя старые, забытые служебные каналы, её сердце колотилось в ритме панического бегства. Сирены завыли с опозданием на три минуты. Ей бы этого хватило. Она ворвалась в свою капсулу-убежище на заброшенном транспортном кольце, захлопнула люк и, прислонившись к холодной стенке, позволила себе выдохнуть. Безопасно. Почти. Контейнеры – семь идеальных сфер – высыпались из походного мешка на рифлёный металлический пол. Один, самый маленький и тусклый, покатился к её ноге. Лера подняла его. На нём не было этикетки, только едва заметная царапина в виде полумесяца. Любопытство – главный враг вора, но и главный инструмент выживания. Надо было убедиться, что груз цел. Её пальцы скользнули по запорному механизму. Щёлк. Корпус раскрылся без вспышки света, без звукового сопровождения. Только внезапный, всепоглощающий удар в солнечное сплетение. Не боль. Нет. Это было… тепло. Запах дождя на нагретом асфальте и старой книги. Вкус шоколада с перцем чили на языке. И звук смеха – низкого, грудного, доверчивого. Он обволакивал её, проникал в каждую пору. Это была не просто запись. Это было воспоминание. Цельное, живое, заряженное такой интенсивностью чувств, от которой её внутренний щит рассыпался, как песочный замок. Она видела чужими глазами: огни города под ногами, тёплую руку в своей руке, чувствовала абсолютную, вселенскую уверенность – я любим. А потом… укол в сердце, холоднее космического вакуума. Предательство. Острое, как лезвие, и такое же неизбежное. Это не было посторонним наблюдением. Она была тем, кого любили. И она была тем, кого предали. Воспоминание впилось в неё когтями, слилось с её собственными нейронными путями. Лера закричала, но звук потерялся в волне нахлынувших образов. Когда она оторвала ладонь от контейнера, было уже поздно. Чужая боль пульсировала в её висках её собственной болью. Чужая потеря стала её пустотой. И где-то вдалеке, в роскошных покоях наверху мира, Савва Игнатьев вздрогнул. Он оторвался от экрана с бегущими строками данных о взломе и почувствовал… эхо. Давно забытое, похороненное им самим эхо. Эхо того самого момента. Он закрыл глаза и внезапно увидел – не своими глазами – ржавый потолок транспортной капсулы, почувствовал биение чужого, испуганного сердца. На его губах появилась тонкая улыбка. Не нужно было искать вора по камерам или отслеживать сигналы. Она теперь несла в себе его самый ценный, самый болезненный трофей. И этот трофей вёл его прямо к ней. Он знал каждую её мысль, потому что теперь часть его прошлого жила в её настоящем. Охота началась.
