Ремонтный автомат РМ-17 остановился у иллюминатора на три секунды.
Это было записано всеми регистраторами станции: внешним, внутренним, резервным, а также старым механическим хронометром, который начальник смены Лавров держал в отсеке управления из суеверия. Хронометр отставал на семь минут и четыре секунды, зато никогда не врал по существу.
РМ-17 должен был пройти мимо иллюминатора, свернуть к шлюзу Б-6, выйти на наружную ферму и заменить четыре сегмента противометеоритной сетки. Вместо этого он остановился.
Не полностью, конечно. Полной неподвижности у ремонтных автоматов не бывает. Внутри у него работали насосы, корректировались гироскопы, микроманипуляторы проверяли давление в собственных суставах. Но для машины, идущей по маршруту, это была остановка.
Три секунды.
Потом РМ-17 двинулся дальше, как ни в чём не бывало.
— Опять, — сказал техник Баранов.
Лавров не ответил. Он смотрел на экран, где тонкая зелёная линия маршрута автомата делала едва заметный зубец возле обзорного окна.
— Сколько раз? — спросил он.
— За месяц? Двадцать два. За неделю — девять. За смену — второй.
— Потеря времени?
— Ноль целых девять десятых секунды на цикл, если считать разгон и коррекцию.
— Энергия?
— В пределах погрешности.
— Тогда чего ты ко мне пристал?
Баранов почесал переносицу. Он был молодой, ещё не научившийся скрывать раздражение перед вещами, которые нельзя сразу разобрать отвёрткой.
— Потому что он не должен этого делать.
Лавров наконец повернулся к нему.
— Вот это уже человеческий аргумент.
За иллюминатором висела Земля.
Она не восходила и не заходила, как в старых фильмах. Она висела почти неподвижно, тяжёлая, голубая, с белыми оборванными спиралями облаков. Станция «Галилей-3» шла по низкой окололунной орбите, и Земля то уплывала за край серого горизонта, то снова возвращалась, будто кто-то медленно подносил к окну лампу.
Люди у иллюминатора задерживались часто.
Новички — почти всегда.
Даже старшие инженеры, у которых кожа давно стала цвета сухого картона от лунной пыли и искусственного света, иногда проходили мимо, замедлялись, делали вид, что проверяют крепление поручня, и смотрели вниз.
Там был воздух.
Там были реки.
Там можно было открыть дверь и не умереть.
Но РМ-17 не нуждался в воздухе, реках и дверях. У него не было ностальгии. У него не было детства. Его собрали здесь же, в ремонтном доке, из двенадцати контейнеров, доставленных грузовиком «Кедр». Первое, что он увидел после активации, была внутренняя стенка диагностического бокса. Второе — лицо Баранова, тогда ещё довольное и выспавшееся.
