— Если ночь разлучит нас, кто скажет утру, что мы были?
— Я скажу. Пока мой голос помнит тебя. Пока рука ищет твою руку. Пока утро не забрало у меня твоё имя.
— А когда заберёт?
— Тогда, может быть, мир скажет за нас.
— Нет. Мир забывает слишком легко. Держи мою руку, любимая. Ещё одну ночь. Только одну.
Я отложил ручку и засмеялся: сцена была живая.
Сегодня я писатель. Мои руки — инструменты быстрого ума. Я вижу образы и доношу их до бумаги. Какая это радость — быть свободным настолько, чтобы видеть мир в Перемене и воспевать его.
Ещё час назад мой язык был груб и нетонок; я не смог бы написать даже записку на кухню, не то что прекрасный миф. Но сейчас я вспомнил. Я принял Перемену.
Я прочёл лист, и тот, кто его оставил, владел языком во всей искусности и высоте поэтического слова. А я в утренней глупости даже не смог оценить его красоты. В моём туманном сознании стали вспыхивать образы и фантазии, а следом пришло желание облечь их в слова. Это были очень неумелые и простые слова, но тогда я этого не понимал. И только теперь в полной мере могу оценить милость провидения, подарившего мне этот день.
Сегодня я пишу новую сценическую версию великого мифа об Айли и Ванраме — для театра, который впервые решился поставить «Семь ночей» целиком. По старому театральному обычаю актеры должны были провести все семь ночей без сна. Считалось, что иначе это не любовь на краю Перемены, а удобная игра в неё.
Я не первый, кто берётся за него. Конечно, не первый. Я слышал его много раз и во многих изложениях. Да и есть ли в мире хоть один человек, кто не слышал о нём? На полке стояли старые свитки, тонкие книжечки с площадными песнями, учёные пересказы, детские издания с золотыми лунами на обложке и несколько потрёпанных театральных тетрадей: в них слова были размечены для дыхания, пауз, выхода к свету. Каждый рассказывал немного иначе. В одном Айли смеялась чаще. В другом Ванрам был почти свят. В третьем они были просто юными и испуганными — эту версию я любил больше остальных. Их история — чудо нашей жизни. Напоминание о любви и свободе.
Ни один из существующих рассказов не был полным. Миф вообще не терпит полноты. Он каждый раз просит нового голоса. И я пишу о нём особо: я воспеваю его, я восторгаюсь им.
Когда утром я вошёл в рабочий кабинет, солнце уже лежало на полу широкой полосой. Моя рука сразу потянулась к ящику с бумагой: она знала, где лежит ручка. Я с трепетом взял её в руки — старую, с треснувшим колпачком и стёртой от моих пальцев краской. Её любили до меня. И сегодня люблю я.
