ГЛАВА 1. ТИШИНА ПЕРЕД РАССВЕТОМ
Часть первая: Пробуждение
I
Он проснулся за два часа до рассвета, как всегда.
Не от холода — хотя холод был, липкий, пробирающий сквозь дерюгу и овчину, — а от той внутренней дрожи, которая приходила ровно в тот момент, когда мир за стеной хижины становился абсолютно тихим. Не тихим, а пустым. Будто кто-то выключил звук небрежным движением пальцев, забыв, что внутри ещё кто-то есть.
Эйнар открыл глаза и несколько мгновений не двигался.
Над головой — потолок из грубо обтёсанных брёвен, законопаченных мхом. Мох местами вывалился, и сквозь щели сочился не свет — звёзд было мало, — а само ощущение ночи: сырость, тяжесть, почти осязаемое давление воздуха. Он лежал на спине, подложив ладони под затылок, и смотрел в эту темноту, различая в ней знакомые очертания: балку, прогнувшуюся под тяжестью снега; сучок, похожий на птичью лапу; тёмное пятно копоти, которое тянулось от печи к потолку и растекалось там, как чернила в воде.
Правая рука, лежавшая поверх одеяла, онемела. Он пошевелил пальцами — иголки, как после долгого сидения в неудобной позе. Знакомое чувство, почти приятное в своей предсказуемости. В этом мире, где всё было зыбким и ненадёжным, даже онемевшие пальцы были чем-то постоянным.
Печь в углу догорала. Красноватые угли едва подсвечивали комнату — тусклым, пульсирующим светом, который то разгорался, то угасал вместе с ветром, задувавшим в дымоход. Но Эйнар не смотрел на печь — он повернул голову в другую сторону, туда, где на грубо сколоченной полке стояло ведро.
Ведро было накрыто тряпкой.
Он выдохнул — медленно, беззвучно — и только после этого сел.
Овчина сползла с плеч, и ночной воздух сразу нашёл обнажённую кожу, обжёг её тысячей крошечных игл. Эйнар не поёжился. Он вообще редко ёжился. Живя на отшибе Серых Холмов, где ветер гуляет свободно, а стены хижины держат тепло хуже, чем решето — воду, привыкаешь к холоду как к соседу, с которым не здороваются, но и не ссорятся. Ты просто принимаешь его существование как данность, как то, что небо серое, а снег белый, и не ждёшь, что когда-нибудь это изменится.
Он свесил ноги с лежанки.
Лежанка была сколочена из досок, которые он сам выстругал из поваленной сосны. Доски были неровными, с заусенцами, и каждое движение отзывалось скрипом. Эйнар знал этот скрип во всех его оттенках — жалобный, когда садишься с краю; низкий, басовитый, когда ложишься в центре; сухой треск, если резко повернуться. Лежанка была старше его — он нашёл её в этой хижине, когда впервые переступил порог десять лет назад. Тогда она уже скрипела. Она будет скрипеть и после него.
