Первая мысль в моей шумящей голове прозвучала почти оптимистично: раз так больно — значит, живой.
Я открыл глаза. Серый потолок диспетчерской, мигающий аварийный плафон, выдранные из стойки жгуты проводки — мой автограф, оставленный, судя по размаху, не рукой, а всем корпусом. Я полежал, разглядывая это, как разглядывают обстановку наутро после крайне неудачного решения, и попробовал вспомнить, почему лежу, а не дерусь. Последнее, что осталось в памяти, — передо мной улыбающегося Бульдога, его перчатка плывёт мне в лицо неторопливо, почти ласково. Дальше — качественный сон без сновидений, из которого я, выходит, только что вышёл.
— Александр Иванович, — позвал кто-то сверху, тоненько и очень настойчиво. — Миленький, ну очнитесь же. Моргните, если живой. Пожалуйста.
Надо мной, стоя на коленях, нависал Викентий Павлович — без очков, отчего глаза, обычно прятавшиеся за стёклами, сделались огромными и беззащитными. Белый, мокрый и до неприличия счастливый — тем особым счастьем человека, который только что твёрдо знал, что умрёт, и вдруг с удивлением выяснил, что нет. В обеих руках он сжимал блестящую металлическую штучку, очень мне за последнее время знакомую.
— Моргаю, — сипло отозвался я. — Видите? Уже два раза. Для надёжности.
— Вижу! — Он чуть не подпрыгнул. — Слава тебе Господи. Я уж думал, он вас совсем…
— Кто — он?
Я скривился и повернул голову. Осторожно: затылок при повороте честно пообещал отвалиться.
В полуметре от меня, уткнувшись щекой в холодный пол, во весь свой немалый рост раскинулся наш Бульдог. Гроза сектора. Человек, чьё имя произносили вполголоса. Шлем валялся рядом с моим, рот приоткрыт, и из этого рта исходил мирный, обстоятельный, домашний храп — с присвистом, с тем сытым похрюкиванием, какое бывает у пожилых дядюшек после праздничного стола.
Я смотрел на это секунд пять. Картина упрямо не складывалась во что-нибудь осмысленное.
— Викентий Павлович, — произнёс я наконец очень спокойно, потому что, когда совсем ничего не понимаешь, спокойствие — единственное, что у тебя остаётся. — Почему он спит?
Директор посмотрел на штучку в руках.
— Я… это… — Он сглотнул. — Я, кажется, его усыпил.
Чтобы оценить всю прелесть момента, придётся отмотать минуты на полторы назад — туда, где меня в этой истории ещё не было, поскольку я пребывал в уже упомянутой чёрной яме. Всё дальнейшее я знаю со слов самого Викентия, который потом пересказывал это раз сорок, всякий раз чуть иначе, но в главном не соврал ни разу.
В общем, дело было так.
Уложив вашего покорного слугу одним ударом, Бульдог добивать меня не стал. Видимо, я был нужен ему живым. Соответственно, вырубив меня, он сделал единственное, чего матёрому зверю делать категорически нельзя.
