Лес в ночь на Ивана Купалу дышал так, словно был единым исполинским зверем. Старые дубы поскрипывали суставами-ветвями, осины мелко дрожали не от ветра, а от внутреннего, потаенного ужаса перед темной водой и древними духами, что просыпались раз в году. Воздух пах прелой листвой, горьким папоротником, влажной землей и чем-то еще — густым, медовым, пьянящим запахом цветущей разрыв-травы, которую днем с огнем не сыщешь, а ночью она сама лезла под ноги.
Ярославна Лисия стояла у кромки запретного озера. Вода в нем казалась черной, как деготь, и густой. Ни одна лягушка не квакала здесь, ни один комар не смел нарушить звенящую тишину этого места своим зудением. Только где-то далеко, за спиной ведьмы, ухал филин, да плескалась о берег черная вода, оставляя на песке белую, похожую на соль, пену.
Девушке было всего восемнадцать весен, но держалась она с отчаянной храбростью той, кому больше нечего терять. Сила бурлила в ее крови, царапала ребра изнутри, требовала выхода. Бабка-знахарка померла три года назад, передав внучке лишь травничество да умение заговаривать ячмень. А Ярославне хотелось иного. Хотелось летать на метле выше княжеских теремов, вызывать грозы щелчком пальцев и одним взглядом заставлять мужей падать к ногам. Ей нужна была сила друидов, первородная магия леса, та самая, из-за которой их род когда-то прокляли церковники Велеса, объявив исчадиями тьмы.
— Не боишься, птаха? — прошелестело над самым ухом, когда Ярославна начала чертить костяным ножом первый круг вокруг большого плоского камня.
Она вздрогнула, едва не порезав палец. Из-за ствола вековой сосны выступил он. Леший. Выглядел он как старый пень, обросший мхом, бородой из сухих водорослей и лишайника. Глаза его были желтыми, фосфоресцирующими, размером с блюдца, а нос напоминал кривой сук.
— Тебя только не хватало, дед, — процедила Ярославна, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Она знала правила: духов нельзя бояться, иначе сожрут вместе с сапогами. — Шел бы ты своей тропой лесной. Я делом занята.
— Делом она занята… — обиженно протянул леший, выходя на свет молодого месяца. — А спросить разрешения у хозяина чащи забыла? Это мой лес, девка. Каждая травинка тут мне кланяется. А ты пришла, нож свой кладбищенский вонзила, кровью землю мажешь. Непорядок.
— Кровь моя, земля общая! — огрызнулась девушка, вынимая из холщового мешка пучок полыни. — Мне силы нужны, чтоб род свой древний возродить. Чтоб знали все, что Лисии — это вам не ворожеи придорожные!
Она бросила полынь в центр круга, туда, где уже лежали веточки омелы, корень мандрагоры, подозрительно дергающийся, и семь черных свечей, вылитых из воска с добавлением толченого угля.
