За три дня до первого тела.
Парк на окраине города закрывали в полночь, и вовсе не из‑за криминальной обстановки — просто фонари там горели через один, а дорожки чинили раз в пять лет, так что местные жители давно махнули рукой и говорили, что гулять там некому. Лина всё равно шла через парк, потому что так было короче на десять минут, а ей хотелось поскорее оказаться дома. Она не слышала шагов за спиной вовсе не потому, что их не было, а потому что тот, кто шёл за ней, умел ступать так, чтобы земля не выдавала его присутствия.
Лина остановилась у старой ротонды, достала телефон, увидела на экране «23:47» — сообщений не было. Она вздохнула и сунула телефон обратно в карман, после чего пошла дальше, вдыхая ветер, который пах мокрой корой и чем‑то ещё — тёплым и железным. Она не успела обернуться, потому что его рука легла ей на плечо не грубо, почти нежно. Лина дёрнулась, но пальцы сжались крепче — это была не человеческая хватка: слишком сильная и слишком спокойная.
— Тише, — сказал он мягким, почти ласковым голосом. — Я не сделаю тебе больно. Больно будет потом.
Она попыталась закричать, но он закрыл ей рот ладонью, которая пахла землёй и чем‑то сладковатым, травами и кровью. Потом он развернул её лицом к себе, и в темноте блеснули глаза — слишком яркие для человека и слишком жёлтые.
— Ты не она, — сказал он. — Но ты подойдёшь.
Лина не поняла этих слов — и уже никогда не смогла бы их понять.
Он аккуратно, почти бережно уложил её на землю у павильона, а затем достал из кармана старый нож с костяной рукоятью: на ней темнели символы, знакомые Лине лишь по фильмам да ночным кошмарам. Лезвием он провёл по её спине — не резал, а вычерчивал три глубокие, ровные линии от лопаток до поясницы, чтобы на коже остались отчётливые борозды. Лина хрипела, а он не слушал, потому что шептал слова, которые были старыми — старше города и старше людей, которые его построили. Он выучил их десять лет назад от женщины, которая пахла формалином и снегом.
— Кровь к крови. Метка к метке. Зверь к зверю.
Он закончил, выпрямился и посмотрел на свою работу — три борозды, те самые, как у тех, кого нашли в лесу, и как у тех, кого ещё найдут. Потом он достал стеклянный флакон, набрал крови из раны, заткнул пробкой и убрал в карман. После этого присел рядом с телом и провёл пальцем по щеке Лины.
— Прости, — сказал он. — Ты — не она. Но ты — ключ.
Он поднялся, посмотрел на луну, которая была почти полной, и понял, что осталось ещё три дня.
— Пора возвращаться, Ева, — прошептал он в темноту. — Я знаю, что ты смотришь.
