Мир ещё не остыл после той ночи, когда небо разорвалось на две половины.
С тех пор звёзды горели иначе – не стыдливо, как прежде, а с надрывом, словно каждое светило жгло себя изнутри, напоминая людям: память имеет цену.
Арсен Радарь сидел у окна старого дома, что стоял на склоне разрушенной обсерватории. Утро было серым, как старая пергаментная карта, и пахло гарью – в окрестных долинах сжигали древние рукописи. “Избавляются от пепла прошлого,” – говорил глашатай на площади, – “ибо в нём, как в мокром порохе, тлеет зло.”
Арсен писал вопреки.
Чернила на его пальцах светились слабым, едва живым золотом – это был состав из растёртых костей морских улиток и чешуи забытых рыб. Бумага, которую он использовал, шуршала, как кожа старого зверя, – потому что ею и была.
“Если мир жжёт воспоминания, – писал он, – значит, память сильнее мира.”
Снаружи город Ков'Нар встретил рассвет – бесшумно. Там, где раньше звенели колокола храмов драконов, теперь выли трубы новой веры – Веры Без Неба. Люди боялись поднять взгляд выше крыш: тем, кто осмеливался смотреть в небо, привиделись очертания живых облаков – как будто тени древних крыльев всё ещё кружили над людской землёй.
Арсен помнил, как его отец, Радар Стари, однажды сказал, что небо живёт под кожей каждого человека. “Мы дышим им, сын. И если его лишить нас – мы станем прозрачными”.
Теперь отец бродил по руинам, бормоча свои безумные формулы.
Утро медленно растягивалось, и Арсен, поднявшись из-за стола, вышел на улицу. Воздух пах ржавчиной, пеплом и цветами чёрного терновника, которые в этом краю цвели даже зимой – как будто не покорялись законам времени.
По мостовой шёл караван ремесленников: они вели за собой повозки, гружённые металлическими кубами – оплавленные книги. Кто-то кричал с крыши:
– Больше не будет мифов! Только отчёты и приказы!
Арсен усмехнулся.
Он слышал это сотни раз – но в каждом крике, в каждой маниакальной радости чувствовалась паника. Люди боялись не мифов, а того, что мифы могут вернуться.
В старом водяном колесе, что давно остановилось, Арсен держал свои тайные свитки. Когда-то эти колёса снабжали город энергией, пока алхимики не исчезли, а инквизиция объявила алхимию “языком мёртвого огня”.
Сегодня колёса стали убежищем.
Там пахло холодной медью, порчеными чернилами и чем-то неживым, будто воздух стоял века. Арсен зажёг круглый фонарь – пламенем золотой живицы, которую он сам добывал на болоте, где деревья росли вверх корнями.
Он перебирал старые записи – хроники времён, когда драконы ещё говорили с людьми.
