ГЛАВА 1: СЛЕД КАМНЯ И ПЕПЕЛ ПАМЯТИ
Дождь барабанил по крыше фургона монотонным, убаюкивающим ритмом. Капли расползались по лобовому стеклу кривыми дорожками, превращая мир за окном в размытое, серое пятно. Внутри пахло сыростью, бензином и немытой одеждой — запах беглецов, которые уже три дня не видели душа.
Лев сжимал руль так, что костяшки побелели. Взгляд прикован к мокрой дороге, к двум жёлтым линиям, убегающим в никуда. Плечи напряжены, спина прямая. Он превратился в функцию, в автомат выживания. Вести машину. Проверять зеркала. Считать километры до следующей заправки. Не думать. Особенно — не думать о том, что сидит рядом. Кто сидит.
Юлия не спала. Смотрела в боковое зеркало, как будто ожидая, что из серой пелены дождя материализуется силуэт преследователя. Золотистые глаза. Улыбка, обещающая и пир, и могилу. В руках она сжимала потускневший жетон с символом Древа — единственный компас в этом безумии. Её пальцы бессознательно водили по гравировке, повторяя круговой узор ветвей. Металл нагрелся от её кожи, но внутри всё равно было холодно.
На задних сиденьях «Пыль» дремала в неестественных позах. Витя, Света и Артём сбились в кучу под одним одеялом, как щенки. Артём храпел — тихо, но упорно, как работающий вентилятор. Витя вздрагивал во сне, бормотал что-то про ауры и монстров. Света прижималась к его плечу, уткнувшись носом в ткань его куртки.
Лика сидела отдельно, у окна. Лоб прижат к холодному стеклу. Глаза открыты, но невидящие. После того, как Алеф обрушил на неё волну чистого, нечеловеческого страха, её дар словно выгорел. Теперь она ничего не чувствовала — ни чужих эмоций, ни даже своих. Блаженная, ужасная тишина.
Монотонный шум двигателя. Шуршание шин по мокрому асфальту. Редкие, осторожные вздохи. Это всё, что осталось от «Бриллиантовой Пыли» — раньше они шутили, спорили, жили. Теперь просто выживали.
Юлия закрыла глаза, но темнота за веками не принесла облегчения. Только лица.
Глеб. Его лицо в последний момент, когда рука Алефа касалась его лба. Она ожидала увидеть боль, ярость, последнюю вспышку ненависти. Вместо этого — изумление. А потом… облегчение. Как будто кто-то, наконец, вытащил занозу, засевшую в мозгу годами. Как будто боль, которая была всем, чем он был, наконец оставила его.
Я привела его к мяснику.
Мысль обжигала, как глоток кипятка на пустой желудок.
Я была наживкой для них обоих. Для Алефа — приманкой. Для Глеба — оружием. И когда они столкнулись, оба получили, что хотели. Алеф — пищу. Глеб — избавление. А я… я стояла и смотрела.
Она разжала пальцы, посмотрела на жетон. Древо, выгравированное на тусклой бронзе, казалось живым в тусклом свете приборной панели. Корни, уходящие глубоко. Ветви, тянущиеся к звёздам. А посередине — пустота. Место для чего-то важного, чего больше не было.
