Ночь в деревне была такой, что казалось: сама земля держит дыхание. Луна зажмурилась за редким облаком, и на поле – на том самом, где Катя в детстве училась убирать картошку, где впервые целенаправленно поняла, что мир не вечен – стояла прозрачная тьма, наполненная запахом сырой земли и опавших листьев. Катя сидела на крыльце старого дома, обхватив колени руками. Её волосы, тёмные и тяжёлые, свисали густой жалюзи, на щеках просматривались веснушки, на губах – тёплая расцветка после чая. Руки были тонкие – в них угадывалась привычка к уколам и рукам медсестры; она так и сидела, каждое движение напоминающее о прошлом: о капельницах, о жёстком, но добром взгляде строгой медсестры в районной больнице.
– Как же тихо, – сказала Катя вслух, хотя вокруг были только ивы и ночные птицы. Её голос был ровный, из тех, что вынесли много ожиданий.
Солнце в её детских воспоминаниях было не просто светом – оно было обещанием избавления: от боли, от слов «рецидив» и «прогрессирование». Но последние годы приносили редкие улучшения: кровь временами внезапно «поднималась», и врачи радовались. Её мир был рядком аналитики врачей и широким полем, в котором она училась отпускать страхи.
Она подняла голову: небо было чистым, и звезды мерцали, как будто кто-то высыпал мелкие искры на темно-синее полотно. Её взгляд скользил по ним с тем спокойствием, которое дарит принятие. Ей не было больно сейчас. Иногда боль накачивала грудь и требовала силы, но сегодня её заменяло томительное спокойствие, как если бы она, наконец, согласилась с тем, что встреча с любым концом – это просто часть пути.
Из дома вышел отец. Он шел медленно, держась за перила, но в его шаге была точность – привычка крестить расстояния от коровы к амбару, от амбара до колодца. Он остановился рядом и сел на соседнюю ступеньку.
– Холодно станет, – сказал он. Его голос, грубый от ветра и работы, в ту же секунду стал мягким. – Иди спать. Завтра встанешь пораньше – будут коровы, будешь помогать.
– Завтра еще не наступило, – ответила Катя и улыбнулась так, что в её глазах загорелось что-то звонкое, детское. – Хочется просто посидеть.
Они сидели в молчании, и только сверчок где-то недалеко напоминал о вечном счёте. Тишина вдруг сменилась странным шелестом – не от ветра, а как будто поле само окутывали лёгкие шевеления. Внезапно воздух напрягся: запах металла прокатился поверх земли, и у Кати мелькнуло ощущение электричества, как перед грозой. Отец нахмурился, словно деталь в его опыте срабатывала – это было не то механическое чувство, а что-то более древнее.
