антиутопия
«Шов затягивается. Не стёртый. Принятый.»
1. Шов
Утро в «Ясности» пахло хлоркой и горячим воском.
Ника любила этот запах. Он означал, что полы вымыты, лампы прогреты, а значит, сегодня всё получится. Она стояла босиком на холодном кафеле коридора — так положено перед коррекцией, чтобы «не приносить с собой лишнего», — и чувствовала, как стыд за босые пятки стекает куда-то вниз, в пол, в трубы, в никуда. Кафель был с трещинкой у плинтуса. Трещинка была всегда. Ника знала её наизусть, как знают родинку на чужой руке.
Дверь кабинета была обита серой тканью, и ткань эта ворсилась под пальцами. Ника провела ладонью — ворс лёг, потом медленно поднялся обратно. Всё в этом здании возвращалось на место. Кроме людей.
Марта сидела за столом и чистила яблоко. Нож шёл по кожуре длинной спиралью, и звук был влажный, тянущийся, как будто резали не фрукт, а что-то живое. Ника смотрела на спираль и думала: если её не оборвать, она дойдёт до самого пола.
— Садись, — сказала Марта, не поднимая глаз. — У нас сегодня легко.
На столе лежала фотография. Ника взяла её двумя пальцами — бумага была шершавая, дешёвая, с белой каймой. На снимке: разбитая машина, дым, поднятый капот. Люди с телефонами, вытянутые лица. И мальчик. Мальчик лежал на асфальте так, будто просто устал и прилёг.
— Он выбежал на дорогу, — сказала Марта. Голос у неё был как тёплое молоко. — Водитель не виноват. Нужно убрать лишнее.
— А мальчик?
— Мальчик будет в порядке. В новой версии.
Нож мягко стукнул о доску. Спираль кожуры оборвалась.
Ника села. Стул под ней скрипнул один раз и замолчал, будто ему велели. В кабинете было тихо так, что слышно было, как в углу гудит лампа — тонко, на одной ноте, как комар, которому надоело летать.
— Закрывай глаза, — сказала Марта. — И не торопись.
Ника закрыла.
Сначала всегда приходит звук. Не картинка — звук. Визг тормозов, длинный, резиновый, с металлическим привкусом. Потом — крик. Не громкий, а короткий, обрубленный, будто человек не успел вдохнуть. Потом — тишина, в которой кто-то говорит: «Снимите, снимите, не снимайте».
И запах. Горелая резина, сладковатая, прилипчивая. И под ней — что-то ещё, тёплое, железное.
Ника потянулась внутрь, как в воду. Событие было податливым — ещё свежее, ещё мягкое, как воск, который только что подержали в ладони. Она взяла страх водителя и отвела его в сторону, аккуратно, за угол. Крик — в тишину, в мягкое. Запах — в пустоту, где нет ни носа, ни памяти. Она работала быстро и чисто, как учили: не рвать, а сшивать. Чтобы не осталось рубца.
Где-то в глубине, на самом дне, что-то дёрнулось. Маленькое. Как рыба подо льдом.
