Глава 1. Падение
Последнее, что я помню – это вкус пыли и металла во рту. Громкий треск, похожий на выстрел, но это была не пуля. Это ломалось дерево. Моё дерево. Леса, которые я сам проектировал. Я не упал, нет. Мир подо мной резко дернулся в сторону, как полотно, которое вырывают из-под ног. Небо – холодное, осеннее, стеклянно-серое – закружилось, превратившись в размытый водоворот. Мысли не было. Был только животный ужас, сконцентрированный в точке под диафрагмой, и этот бесконечный, беззвучный визг всех клеток тела, протестующих против невесомости.
А потом – удар. Не о бетон. Что-то более жесткое и в то же время податливое. Землю? И одновременно – удар изнутри. Мир взорвался белой болью, а затем мгновенно схлопнулся в абсолютную, бархатную тишину.
Тишина длилась вечность. Или мгновение. В ней не было меня. Не было Алексея Петрова, тридцатисемилетнего архитектора, у которого завтра было совещание по смете. Не было ничего.
Первым вернулось обоняние. Пахло дымом. Но не городским, едким. Это был запах сухих поленьев, горьковатой травы и чего-то животного, жирного и теплого. Пахло жизнью, примитивной и настоящей.
Потом пришла боль. Она жила у меня в виске, пульсируя горячим, тупым молотом. Я застонал. Звук был чужим, хриплым.
– Он возвращается. Дух начинает вспоминать дорогу к телу.
Голос был низким, будто шуршал сухими листьями. Я заставил себя открыть глаза. Мир плыл, медленно складываясь в картинку.
Надо мной склонилось лицо. Кожа цвета темной меди, испещренная морщинами, как карта высохшей реки. Но глаза… Глаза были молодыми, острыми и невероятно спокойными. В них отражалось пламя костра, но казалось, это горело что-то внутри самого этого человека.
– Не торопись, Серый Волк. Твоя голова побывала в схватке с камнем. Камень всегда сильнее.
Серый Волк? Мысль была вязкой, как смола. Я хотел сказать:
– Меня зовут Алексей, но из моих губ вырвался лишь хриплый звук, и на его месте возникло другое слово, знакомое и чужое одновременно.
– О-остролист… – прошептал мой собственный голос.
Старик – Остролист – кивнул, и в уголках его глаз собрались лучики новых морщин.
– Видишь? Ты помнишь. Твое тело помнит. Теперь дай время вспомнить душе».
Ко мне подошла женщина, Поющая Птица. Ее руки, шершавые и сильные, поднесли к моим губам чашу из темной кожи. Вода была прохладной и имела странный, травяной привкус. Я пил жадно, и с каждым глотком в меня вливалась не только влага, но и волны чужой памяти.
Я узнавал шкуру бизона, на которой лежал. Помнил, как сам снял ее год назад. Я знал, что дымок от костра, струящийся в отверстие в вершине вигвама, уносит с собой молитвы. Это обрушилось на меня лавиной чувственных воспоминаний, в которых не было «я» Алексея. Там был другой «я». Застенчивый, молчаливый юноша, который лучше читал следы оленя, чем лица соплеменников.
