Часть I. Трубы
Он знал, что они идут.
Трубы дребезжали, как если бы сам металл дрожал от шагов наверху. Тёмные, сырые кишки
Подземного города тянулись во все стороны, уходили в провалы, поворачивались, возвращались
петлями назад, и в каждом изгибе пахло одним и тем же: мокрой ржавчиной, тухлой водой, человеческими испражнениями и тем сладковатым, который всегда появлялся там, где кто‑то
давно лежал и уже перестал быть «кто‑то».
Вода падала с потолка тяжёлыми, ленивыми каплями и глухо разбивалась о слизкую
решётку пола. Где‑то дальше, впереди, она уже не капала, а текла сплошной струёй, забивая
боковой ход, и приходилось по щиколотку, а то и по колено, идти в ледяной, мутной жиже, в
которой хлюпало всё, что когда‑то было жизнью этого города.
Он шел первым. За спиной, цепляясь за его силуэт, двигалась она. Ещё дальше – трое, которых он для себя уже называл не людьми, а «мешками»: двое ранены в живот, один тащил за
собой ногу, привязанную к бедру грязными тряпками. От них шёл запах гниения, тонкий, но
отчётливый даже здесь, где воздух сам по себе был сплошным оскорблением лёгких.
Сзади, далеко, но не настолько, чтобы можно было расслабиться, рождался глухой гул: в
трубу бежали другие. Те, кто считал этих троих собственностью. Те, ради кого во всём этом городе
существовало слово «раб».
Что делать с больными? – спросила она.
Голос прозвучал тихо, почти вкрадчиво, но в этой тишине и в этом пространстве любой
шёпот становился криком. Он остановился, обернулся. Лампа на его груди, забрызганная ржавой
водой, вырезала её лицо из мрака: слишком чистое, как будто сюда, в эту трубу, его вписали
ошибкой. Глаза – большие, ясные, и в них не было ни ужаса, ни ненависти, только искренний
вопрос.
Вопрос – как нож.
Что делать с больными…
Можно было бы решить, что она притворяется. Что ей просто хочется разговорить его, вытянуть из него те слова, за которые потом, на каком‑нибудь кресте, будут вешать: бесчеловечный, жестокий, бросил. Можно было бы списать это на хитрость. Но в её взгляде не было
расчёта. Там была либо безграничная глупость, либо такое же безграничное неумение представить
себе мир, в котором слабых не тащат до конца.
В обоих случаях это раздражало.
Идём, – отрезал он.
Она всё ещё смотрела. Вопрос висел между ними, как капля, которая вот‑вот сорвётся с
потёкшей трубы.
Что делать… – повторила она чуть тише. – С ними?
Трое «мешков» остановились, уставились в спину, как будто оттуда мог вырасти ответ.
Он почувствовал, как внутри поднимается прежняя, давно знакомая тупая злость. На тех, кто
бежит за ними с автоматами. На тех, кто устроил эти шахты. На себя – за то, что опять оказался в
