Имени своего он так и не сказал…
Всю ночь перед казнью я провела рядом с ним, в камере смертников. Наутро его ждал топор палача, а меня – мучительно долгая, почти бесконечная жизнь.
О чем же говорили мы в ту страшную ночь? Почти ни о чем, и в то же время – о самом важном.
Мы были странной парой – девушка и старый монах в потрепанном желтом халате. Камера, где он ждал казни, тоже была потрепанная, как будто стерлась от сотен узников, прошедших через нее. Мое красное платье было тут единственным ярким пятном, оно изумляло, слепило глаза. Горящий багрянцем ханчжоуский шелк, тончайший золотой рисунок – словно райская птица слетела с небес, а обратно взлететь не смогла, да так и осела на моих плечах, крыльями покрыв руки, а хвостом – спину.
Не для тюрьмы предназначалось это платье, совсем нет: на великосветском балу, в сиянии люстры в тысячу свечей, отраженных мраморным полом, среди изысканных дам и элегантных кавалеров хотела бы я блистать в нем.
Но вместо этого – камера, тьма, ожидание казни…
Правду сказать, это была не совсем камера, скорее небольшая пещера, вся неровная, изъеденная сыростью, с зеленовато-желтыми стенами, поросшими влажным мхом. Обычно здесь держали особо опасных преступников и врагов нашего рода. Многотонная каменная дверь, которую не сдвинуть ни одному человеку, и самые страшные, самые черные наложенные на нее заклятия сторожили выход из этой пещеры. Появись здесь сам патриарх ордена Стражей – даже ему не удалось бы выйти отсюда живым.
Здесь не всегда темно, днем сюда изредка проникает свет. Наверху, под сводами пещеры, еще в начале времен был сделан небольшой пролом, через него солнце заглядывает внутрь. Золотой луч косо ударяет в стену, в нем пляшут искрящиеся пылинки, а мох вокруг начинает гореть и светиться. Вся пещера преображается: кажется, будто изумруды, рубины и бриллианты разбросаны по стенам и горят – красным, голубым, зеленым и желтым. Они горят небывалым, жарким огнем, и кажется, будто попал в сказку.
Но это только кажется.
Едва солнце садится, в камере устанавливается непроглядная темень. Узник нашаривает дрожащими пальцами спички, тревожно кашляя, чиркает ими… И в пещере образуется два источника света: один – оплывшая стеариновая свеча, а второй – бритая голова монаха, отражающая собой эту свечу.
Это единственная роскошь, которую позволяют ему в заключении, – регулярно брить голову.
