За десять лет до начала событий
Виктор Пыжиков знал, что умрет.
Он понял это не в тот момент, когда заметил слежку, и не тогда, когда нашел первую записку без подписи. Он понял это здесь — в подвале исторического факультета, у двери, которая вела в винную лавку в Пелле. Дверь была закрыта. Портал не работал.
— Опять отошел, — сказал Кузьма Ефимович, протирая очки. — Ты бы подождал до завтра, Виктор. Комиссия соберется, подпишут допуск...
— Комиссия собирается уже месяц. — Виктор говорил спокойно, но внутри у него все кипело. — За это время Филипп успел разбить иллирийцев и фракийцев. За это время Александр подрос на палец и выучил наизусть Гомера. За это время кто-то — кто-то из наших — уже дважды пересекал портал без санкции. Я знаю. Я видел следы.
Кузьма Ефимович перестал протирать очки.
— Какие следы?
— В комнатах подарков. Там лежит новая партия. Не наша. Мы такого не поставляем. Стальные наконечники, которых не может быть в четвертом веке. Арбалетные болты. Кто-то торгует оружием, Кузьма. И этот кто-то сидит здесь. Наверху.
Кузьма Ефимович долго молчал. Он знал, что Виктор прав. Знал — и ничего не делал. Потому что боялся. Боялся потерять место, должность, доступ. Боялся, что его, старого бюрократа, сомнут и выбросят, как мусор. Он не был героем. Он был завхозом. И он надеялся, что все рассосется само.
— Ты уверен, что хочешь туда идти? — спросил он наконец.
— Уверен.
— Там сейчас неспокойно. Филипп вернулся из похода злой. У него опять болит бедро. И еще — он знает. Знает, что есть другие. Те, что с севера, с оружием. Он ищет с ними встречи.
— Тем более я должен успеть раньше.
Кузьма Ефимович вздохнул, поправил очки и подошел к стене. Достал из кармана амулет — старый, потертый, с янтарной бусиной на кожаном шнурке.
— Держи. Это запасной. Мой личный. Если портал не откроется — попробуй этот. Только...
— Что?
— Не доверяй никому. Даже мне.
Виктор взял амулет. Бусина была теплой на ощупь и слегка пульсировала. Он надел его на шею и повернулся к двери. Она дрогнула, пошла рябью, и в проеме открылась тьма — плотная, осязаемая, дышащая холодом и озоном.
— Виктор, — окликнул его Кузьма Ефимович. — Зачем тебе это? У тебя сын. Жена. Работа. Ты же можешь просто закрыть глаза. Как все. Как я.
Виктор обернулся. Его лицо было спокойным, но глаза горели — тем самым огнем, который бывает у людей, принявших решение.
— Потому что я историк, — сказал он. — А историк не может закрыть глаза на то, что кто-то переписывает прошлое. Потому что прошлое — это не просто то, что было. Это то, что мы есть. Если мы потеряем прошлое, мы потеряем себя. Я не хочу, чтобы мой сын вырос в мире, который ничего не помнит.
