Десятилетний Сократ находит в овраге тетрадь в клетку и ржавый разводной ключ. Несколько строк на греческом: «Я уже встретил Сократа... Передайте Алисе. Её папа — чистый». Мальчик ещё не знает, что держит послание из будущего, написанное человеком, который пока не родился.
Спустя много лет к колодцу Эннеакрунос выпадает из времени слесарь-сантехник Виктор Унитазов — алкоголик, потерявший семью, уверенный, что его фамилия означает пожизненный позор. Сократ узнаёт его. По ключу. По словам. По тому, что прочитал ещё в детстве.
Так начинается дружба, переворачивающая душу. Но тетрадь — это не просто исповедь. Умирая, Унитазов записывает в ней беседы с Платоном, Аристотелем, Диогеном, Сенекой, Эпиктетом и Марком Аврелием. Тетрадь странствует сквозь века — через костры, библиотеки и войны, — пока не попадает в руки Иммануила Канта. Но о том, что случилось дальше и как звёздное небо над головой связало кёнигсбергского затворника со слесарем из хрущёвки, — вы прочтёте в следующем рассказе.
Сократ нашел ее в овраге за гончарными мастерскими — там, куда сбрасывали битый кирпич, золу и ненужный хлам. Он забрел туда случайно, убегая от соседских мальчишек, которые снова дразнили его «пучеглазым силеном». Овраг был тихим, заросшим сухим чертополохом. Пахло прелой золой и мокрой глиной.
Он хотел уже уходить, когда заметил торчащий из кучи золы странный предмет. Не камень, не черепок, не дерево. Что-то темное, блестящее, неестественно ровное.
Сократ нагнулся и потянул. Предмет поддался не сразу — он застрял в спрессованной золе, словно его закопали здесь нарочно. Мальчик дернул сильнее, упал на спину, но добычу не выпустил.
В руках у него оказался металлический инструмент. Тяжелый. Холодный. С длинной ребристой рукоятью, покрытой облупившейся красной краской. С подвижной челюстью, которая раздвигалась, если крутить червячный винт. Металл был гладким в одном месте, шершавым в другом, и пах иначе, чем афинская бронза — резче, кислее, с примесью чего-то неведомого.
— Что ты такое? — спросил Сократ вслух. Он никогда не видел такой тонкой работы. Даже у лучших кузнецов Афин не получалось сделать металл таким ровным, без единого следа молота.
Он сел на землю, забыв про мальчишек, про царапины на коленях, про всё на свете. И начал разглядывать находку.
Рядом с инструментом, в том же слое золы, лежало нечто еще более странное. Сократ поначалу принял это за кусок спекшейся глины, но, отряхнув пепел, понял: это прямоугольный предмет, обернутый в потрескавшуюся, задубевшую кожу. Кожа была не козья и не овечья — слишком тонкая, слишком ровная, с тиснеными буквами, которых он не мог прочесть.
