Пролог. Пятно, выедающее глаза
Потолок был белым, но белизна эта была не невинностью, а отсутствием. Казалось, он засасывает взгляд, лишая его предметности. На нём расплывалось жёлтое пятно — не просто след протечки, а некая изначальная данность, первичная карта мира, нарисованная гнилью. Открывая глаза, он уже не верил в реальность самого потолка, но в реальность пятна верил абсолютно. Оно существовало всегда, как канцелярская ошибка в небесной книге учёта душ. Очертания его, напоминавшие внутренности неизвестного животного, были неизменны и оттого бесконечно подозрительны.
Запах хлорки смешивался с горьковатым душком его собственного тела, медленно и законно разлагающегося согласно некоему циркуляру. Мир сжался до размеров койки, казённой тумбочки и капельницы — этого прозрачного, методичного палача, отсчитывающего капли с педантичностью переписчика.
Санитарка вошла без стука. Это не было грубостью — она обладала правом входа, правом, данным ей существом более высокого порядка, чем главврач. Она была функцией. В её движениях сквозила скучная неотвратимость.
— Ну что, Унитазов, дышим? — спросила она, и фамилия прозвучала не как имя, а как приговор, как статья обвинения в том, что он — это всего лишь пустая, зловонная оболочка, пригодная лишь для отходов. Голос её был страшно знаком, он воспроизводился в его голове с точностью патефонной иглы, попавшей в одну и ту же бороздку.
— Дышу, — прохрипел он, и собственный голос показался ему звуком, издаваемым неодушевлённым предметом.
Она подошла. Два пальца на запястье — влажные, тёплые, нащупывающие ту самую точку, где жизнь пульсирует тонкой, беспомощной нитью. Это была процедура. Её большой палец надавил на вену, и на мгновение ему показалось, что не она измеряет его пульс, а он отдаёт ей свою кровь, перекачивая её в это бесстрастное, уставшее от жизни тело.
— Сегодня не умирай, ладно? — сказала она с той же интонацией, какой просят не шуметь. — У меня дел по горло. Сначала обход, потом уколы в седьмой палате, а потом отчётность. Завтра, если хочешь. Но сегодня — нет.
Она ушла, и дверь закрылась с причмокивающим, окончательным звуком. Мир начал схлопываться, как папка с делом, отправляемым в архив. Сначала исчез свет, оставив серую муть, наполненную взвесью небытия. Затем запахи схлынули, словно сливная вода, оставив лишь это: монотонный, потусторонний писк. Тук. Тук. Тук.
А потом исчез и звук.
Он провалился. Не в сон, а в иную юрисдикцию бытия.
Реальность была та же. Это было самое ужасное. Белый, раскалённый, канцелярски-чистый свет. Небо — синее до тошнотворной глубины, цвет чернил, разъедающих бумагу. Шершавый камень под спиной, нагретый до температуры человеческой плоти, только что покинутой душой. Ступени.
