Когда-то люди смеялись над генетическими уродцами, гуттаперчевыми людишками, пуделями на велосипедах. Потом пришла новая этика. А за ней, как и за каждым преувеличенным явлением хлынула новая волна юмора. После пост, мета и постметаироний, после метафор и аллегорий, к человеческому разуму вернулась древнейшая, искалеченная, как дворняга, извращённая, как двухголовый младенец, отвратительная, как беременная старуха в разрезе и жестокая, как неношеные детские ботиночки истина. Кровь стала смешной.
Я — профессионал своего дела. С детства меня увлекал юмор. Фильмы, построенные на комедии положений, буффонаде и анатомии абсурда заставляли меня смеяться до упаду. Падение — универсальная шутка. Падение на острия ножей — гарантированный хохот из зрительского зала нашей реальности.
Всё в мире меняется. Принимать это или нет — выбор каждого. Юмор тоже изменился, и я стал последним, кто к этому оказался готов. В моём кармане лежит брошюра. Мой старый друг будет наблюдать из зала, он очень хотел увидеть выступление хотя бы раз. Мы с ним из одного теста, и он мне очень помог принять свой путь. Пора собираться.
Перед выступлением тщательно обмазываю лицо белой краской — на белом кровь выглядит ярче, смешнее. Натягиваю белоснежный сюит, шнурую талию узким корсетом, утягиваю всё, что следует утянуть и открываю тело для юмора.
Кожа моя вся в порезах и шрамах, синяки приходится скрывать гримом — они смешные в моменте, но некрасивые после. Жёлтые, серые, фиолетовые, словно маленькие завитушки вселенных выстроились на моих рёбрах и груди. Длинные жгуты пересечений ало-розовые, как цветы эхинацеи, пересекают мою спину — остатки былой шутки, когда я порол себя кнутами с «кошками» на концах, вызывая бурный восторг аудитории. Мои запястья измараны выпуклыми гусеницами шрамов — детские шалости, из тех времён, когда это считалось не смешным.
