К двум ночи море стёрло горизонт.
За панорамным стеклом диспетчерской остался один цвет: густой, угольный, с редкими холодными вспышками на гребнях, когда прожектор с мачты успевал полоснуть по воде. Снег летел не сверху, а сбоку, длинными белыми швами. Ветер бил в корпус базы с таким напором, что в металле ходила низкая, едва различимая дрожь. На экранах буря выглядела спокойнее, чем снаружи: схемы складов, линии кабельных галерей, пульсирующие узлы радиокожи на фасадах, кранах, сервисных машинах, маяках вдоль бетонного плеча.
Вера Мирова не садилась уже час.
Она стояла у центральной консоли, положив пальцы на край пульта, и следила за фазовой картой полигона. ПОЛЕ дышало по всей базе – незримо для глаза, внятно для приборов. Метаповерхность, нанесённая на стены, крышные фермы, створки ангаров, борта вездеходов, меняла отклик среды и сшивала разрозненные куски железа в единую ткань связи и локализации. В хорошую погоду система работала красиво. В плохую показывала характер.
На верхнем мониторе светилась сухая строка:
ИСПЫТАНИЕ №47. РЕЖИМ: НАТУРНЫЙ.
ПРОФИЛЬ: АВТОНОМНАЯ ПЕРЕСТРОЙКА СРЕДЫ ПРИ ДЕГРАДАЦИИ КАНАЛОВ.
– Южный фасад плюс семь, – сказал оператор справа, не отрываясь от матрицы. – Восточная галерея держит. По четвёртой мачте дрейф.
– Вижу, – отозвалась Вера.
Она видела не только дрейф. На внешнем кольце база уже трещала по швам. Солевой лёд забивал крепления, снег забирался под кожухи, ветер дробил картину на быстрые, нервные фрагменты. Радиокожа на дальних объектах отвечала с задержкой. Пока в пределах допуска. Пока…
На отдельном окне шла живая телеметрия роя калибровщиков. Шесть сервисных дронов, поднятых сорок минут назад, ходили вдоль северной кромки, снимали искажения поля и подстраивали фазу. Их сигнатуры прыгали над схемой короткими синими метками. Ниже двигалась жёлтая группа – два гусеничных носителя с аварийным комплектом для узла 1А. Ещё дальше, по западному плечу, полз зелёный маркер полевой бригады Карпова.
Вера переключилась на голосовой канал.
– Карпов, доложи обстановку.
Статический хруст разошёлся по наушнику, затем пробился голос:
– Западная эстакада живая. На третьей опоре намерзание, но проходимо. Видимость шестьдесят, местами меньше. Забрали техников с подстанции, возвращаемся на базу. У Фомина рука и ребро, носилки закрепили.
Голос Артёма всегда звучал так, словно каждое слово прошло через железо и вернулось без потерь. Без украшений. Без просьбы о сочувствии. Только то, что имеет значение.
– Держи второй маршрут, – уточнила Вера. – Первый заберу под носители на 1А.
