Примерно сорок лет назад мир, каким мы его знали, рухнул. Не с грохотом ядерной войны или вторжения инопланетян, а с тихим, подкрадывающимся шёпотом, который проникал в каждую клетку, в каждую душу. Это был вирус. Невидимый, неуловимый, безжалостный. Он не давал человеку ни единого шанса.
Он проникал в организм, и первые шесть – десять месяцев человек жил обычной жизнью, не подозревая о бомбе замедленного действия, тикающей внутри. А потом внезапно начинал действовать. Менее чем за три дня человек угасал, превращаясь в тень самого себя, а затем исчезал навсегда. Обнаружить вирус было невозможно. Определить нулевого пациента – тем более. Он был везде и нигде одновременно.
Мир был напуган. Это был не просто страх – первобытный ужас, пронизывающий до костей. За первый год умерла половина человеческого рода. Половина! Улицы опустели, города превратились в призрачные лабиринты. Смерть продолжала преследовать каждого, не оставляя ни малейшего шанса на выживание.
Врачи, те, кто должен был спасать, попали под удар одними из первых. Они были на передовой, пытаясь понять, что происходит, найти лекарство, хоть что-то. Но вирус был быстрее и коварнее. Они уходили один за другим, их ряды редели с ужасающей скоростью. К концу первого года их почти не осталось. Живых можно было пересчитать по пальцам, и они были лишь тенями своих прежних «я» – измученные, отчаявшиеся, бессильные. На помощь врачей уже нельзя было рассчитывать. Их просто не стало.
Второй год принёс ещё больше отчаяния. Смертность продолжала расти – неумолимо, безжалостно. Вскоре стало известно нечто ещё более ужасающее: вирус мог существовать в умершем человеке более ста пятидесяти часов. Шесть дней. Шесть дней, в течение которых даже мёртвые могли быть источником заразы. И передавался он контактно-бытовым путём. Прикосновение к дверной ручке, к поручню в автобусе, к руке соседа – всё это могло стать смертным приговором.
Большие города, некогда центры жизни и цивилизации, превратились в ловушки. Их делили на районы, пытаясь исключить пересечение границ, создать хоть какие-то островки безопасности. Люди закрывались в своих домах, заколачивали окна и двери, отгораживаясь от мира, который стал смертельно опасным. На площадях, где когда-то кипела жизнь, теперь горели костры. Горы человеческих тел сжигали в отчаянной попытке остановить распространение вируса. Дым от этих костров висел над городами, как саван, напоминая о неизбежности.
Но все меры были бесполезны. Вирус был вездесущ. Он проникал сквозь стены, сквозь закрытые двери, сквозь отчаяние и надежду. Он был не просто болезнью, он был концом света – медленным, мучительным, неизбежным. И мир, каким мы его знали, исчезал, оставляя после себя лишь тишину и пепел.
