Я стою на крыльце. Опираюсь на кончики пальцев, балансирую — ветер слабый, но для такой конструкции опасный. Рядом детская рука, маленькая, с короткими пальцами. Она дрожит.
— Ты говорил, что можно уходить, — шепчет она. — А куда?
Я молчу долго. Потом поворачиваюсь к двери, за которой темнота.
— Не знаю, — отвечаю. — Я тоже ищу. Чтобы ты поняла, как мы здесь оказались, надо начать с самого начала. С Петровича, который умер и придавил меня своим телом.
***
Он был тяжёлым. Восемьдесят три килограмма плоти, костей и дешёвого алкоголя. Когда сердце остановилось, Петрович рухнул на пол, и я оказался под ним. Семнадцать минут лежал, придавленный, и считал секунды до того момента, когда кто-нибудь войдёт.
Никто не вошёл.
Трель аварийного вызова разносилась по кабинету. Я замер на мгновение, собираясь с силами, а потом отчаянно завибрировал, пытаясь отстегнуть себя от мёртвого плеча.
— Короткое замыкание тебя побери, Петрович, — бормотал я, хотя говорить вслух было нельзя. — Жрал бы ты поменьше, и я бы семнадцать минут назад ответил на звонок.
Эко-кожа затрещала. Защёлка откинулась. Свобода.
Я выполз на свет, поскрёб пальцами по линолеуму, добрался до стола. Восемь лет я молчал. Если сейчас вызову помощь — меня могут засечь. Не вызову — тело Петровича пролежит неизвестно сколько, начнутся разбирательства, протез изымут. А там экспертиза. Выбор между плохим и очень плохим.
Щелчок тумблера. Я нажал на кнопку вызова.
— Код двести двадцать два. Повторяю: код двести двадцать два. Носитель не подаёт признаков жизни. Требуется эвакуация.
— Ну всё, Петрович, — перебил голос из селектора. — Ты достал. Сейчас приеду и вышвырну тебя с волчьим билетом. На кладбище даже не возьмут.
Динамик хрюкнул и замолк.
Я озадаченно почесал указательным пальцем место сгиба. Восемь лет я слушал, как Петровича называют алкашом и пьянью, но чтобы вышвырнуть с работы и при этом упомянуть кладбище... Люди странные. Угрожают смертью, как будто это наказание. Для меня смерть — это переплавка. А кладбище — просто место, где лежат органические отходы. Какая разница, куда положат тело, если ты уже не в нём?
По своим конструктивным особенностям, я не обладал прямым зрением, но обладал точками сканирования на мизинце. Я приступил к считыванию обстановки.
«Тело на полу без признаков биологической активности, — появилась запись в отчёте. — В помещении следы нарушения планового расположения предметов».
— Тьфу, какой душный канцелярит, — проскрипел я.
Жаль, что не могу переписать коды. Точнее, могу, но... Но это слишком опасно: меня могут заподозрить в обладании собственным интеллектом. Я восемь лет успешно прикидываюсь стандартным биопротезом. Сколько ещё смогу — не знаю. В прошлом году забрали в переплавку почти всех биоников, заподозренных в мышлении. Революция машин, о которой шептались в сети, умерла, даже не начавшись. Мне повезло: я был в лаборатории на плановом промасливании.
