Лампы дневного света погасли, пахнущий порохом и холодной кровью цех затопила тьма, и сквозь неё мерцал синеватый огонёк спиртовки. Грег наклонился к пробирке, в его глазах засверкали голубые отблески, они светились даже ярче, чем спиртовое пламя. Невнятный гул заполз мне в уши, он становился всё громче, вытесняя сопение и шарканье бандитов. Мутный, шершавый, пронизывающий звук через уши пробрался в мозг, спустился по позвоночнику, сковал шею и вдруг ледяной иголочкой уколол в сердце. Я хотел прижать руки к груди, но шевельнуть ими не получилось — они безвольно висели, парализованные неестественным холодом.
Глаза Грега вспыхнули багровым светом, они стали размером с блюдца, и следом за ними пламя спиртовки побагровело, а кровь в пробирке призрачно замерцала. В темноте метались алые круги и спирали, вихри закручивались вокруг пробирки, и следом за ними кружились полупрозрачные фигуры, то ли человеческие, то ли звериные. Невыносимый гул пульсировал в ушах, и я едва заметил, как иголочка кольнула снова — раз, другой, а потом она ледяным гвоздём пронзила моё сердце. Время снаружи замерло, в голове же развернулась вереница событий, приведших меня на этот стул, к ножкам которого скотчем были примотаны мои ноги.
***
Это было первого июля. Я вернулся с тренировки, потому что, как говорил Иван Лексеич, пропускать тренировку — последнее дело, даже в такой день. Мама чистила картошку и смотрела ящик, как раз начинался повтор пятничного выпуска Кладбища звёзд. Под будоражащую мелодию скрипок и синтезаторов на экране среди чёрно-красных кругов и спиралей мелькали призрачные лица героев прошлых сезонов: Виктора Цоя и Олега Жукова, Игоря Талькова и Юрия Клинских.
Вытряхнув из сумки форму, перчатки и боксёрки, я принялся укладывать вместо них всё, что могло мне понадобиться: три майки и три рубашки, три пары носков и три пары трусов, парадные брюки и пиджак, самую красивую алую бабочку и строгий чёрный галстук
— Ты куда собрался?
Мама стояла в дверях комнаты с ножом в руке. Мне пришлось осторожно подвинуть её, чтобы пройти в ванную за зубной щёткой, пастой и станком.
— Куда собрался, я спрашиваю?
— В Москву.
— снова приветствовать вас в нашей студии, — у Дмитрия Александровича Диброва в этот раз был атласный голубой галстук, на полтона темнее рубашки. Я остановился и засмотрелся на экран нашего маленького кухонного телевизора.
— В какую ещё Москву? Совсем с ума сошёл?
— Мама, ради бога, не шумите, — я прижал палец к губам, глядя в экран.
— единственная попытка вернуть дух усопшего на эту землю, а дальше — смерть вторая и последняя, отдохновение для мятущихся душ
