Я перечитала письмо трижды, прежде чем поняла, что держу его не той рукой. Пальцы затекли от чашки, чернила расплылись там, где я коснулась мокрой кромкой, и теперь строчка о «новом порядке дома Эш» читалась криво, будто кто-то нарочно спрятал главное слово. Я отложила чашку, вытерла ладонь о передник и подвинула к себе лист так, чтобы свет из окна упал ровно.
Стол в каморке над лавкой Марты был узкий, на двоих не рассчитанный. Слева лежала моя рабочая трубка, справа — вчерашний список заказов, которые я сама себе выдумала, чтобы не сидеть без дела. Между ними — письмо. Не мое. Письмо нашли в ящике у мальчишки-посыльного, когда его привели ко мне с ожогом руки. Он клялся, что не знает, от кого сверток. Я ему поверила, потому что пахло от конверта чужими духами, и я знала эти духи — Иссара Вельт любила сирень с отравой.
Я разгладила сгиб. Печать была сорвана, но оттиск остался: родовой знак Эш, тонкий, как крыло стрекозы. Под ним стояло имя Кастора. Внутри — три строки о том, что «порядок в мастерской и печи рода требует временного управления», и внизу, совсем мелко: «по согласованию с нынешней хозяйкой огненного дома». Хозяйкой. Не невестой. Хозяйкой.
Я медленно сложила письмо и посмотрела на свою правую руку. Клеймо гильдии, которое я получила вчера, еще болело — тонкая красная полоска у основания большого пальца, похожая на ожог. Я вписана в реестр. Я имею право на казенный заказ. А Кастор пишет про «временное управление» мастерской, которую я арендовала у Марты, и вкладывает в рот Иссаре слова о том, что печь рода откроется для нее, если она станет женой Рейнара.
Это не слух. Это документ. Это бумага, которую можно подшить к делу.
За стеной скрипнула лестница. Я не обернулась — узнала шаг. Тяжелый, мужской, с привычкой ставить ногу с носка. Рейнар. Он не имел права входить без приглашения, мы это условие проговорили у двери черного хода, когда он приходил просить показать трещины на кубках. Но он уже стоял в дверном проеме, плечом в косяк, и смотрел на письмо в моих руках.
— Я слышал про мальчишку, — сказал он. Голос был ровный, но я слышала, как он сглатывает. — Ты его вылечила.
Я промолчала. Он шагнул ближе. На запястье блестел обручальный браслет. Тот самый, который он должен был снять после развода и который носил до сих пор, будто забыл, что развод случился по его вине.
— Это от моего дяди, — сказал он, кивнув на письмо. — Я не знал, что он пошлет бумагу в твою мастерскую. Я пришел сказать: не отвечай.
Я подняла глаза. Он стоял в полушаге от стола, и от него пахло холодом и дымом — родовым жаром, который он больше не имел права разжигать без согласия совета. Он пах чужим домом.
