Смерть пахнет озоном и мокрым железом. Эту истину я усвоил позже, много позже, когда этот запах въелся в мою одежду, в кожу, в саму душу так глубоко, что никакая отмывка «Чистого неба», никакой спирт и никакие молитвы не смогли бы его вытравить. Он стал частью меня, как дыхание, как сердцебиение, как тот проклятый артефакт, что сейчас мирно покоился в нагрудном кармане моего старого, прожженного в нескольких местах комбинезона. Но в то утро всё было иначе. В то утро мир пах иначе. В то утро мир пах дешевым, пережженным до горечи кофе, кислым, выдохшимся пивом, пролитым на столы и пол сотнями сапог, и безграничной, пьянящей, головокружительной свободой, от которой у молодого дурака вроде меня сносило крышу напрочь.
Бар «100 рентген» гудел, как разбуженный улей, как единый живой организм, дышащий перегаром и надеждой. Под тяжелыми бетонными сводами бывшего заводского убежища, переоборудованного в последний оплот цивилизации перед Большой землей, клубился сизый, слоистый сигаретный дым. Он смешивался с паром от чьего-то варева, булькающего на допотопной электроплитке в углу, с тяжелым духом немытых тел, с едкой химической вонью оружейной смазки и с тонким, едва уловимым ароматом страха, который источали новички, создавая тот уникальный, неповторимый, ни с чем не сравнимый аромат, который сталкеры с горькой иронией называли «духом свободы». Здесь, за этими обитыми железом дверями, не действовали законы Большой земли. Здесь ценность человека измерялась не толщиной его бумажника и не записями в трудовой книжке, а количеством ходок, шрамов на теле и весом артефактов, вынесенных из самых гиблых мест.
Я сидел за нашим обычным столом — грубо сколоченным куском многослойной фанеры, испещренным сотнями, если не тысячами, ножевых отметин, глубоких царапин от пуль и выжженными сигаретами инициалами мертвецов. Этот стол был немым свидетелем бесчисленных сделок, пьяных исповедей, траурных молчаний и редких, искренних взрывов хохота. И сейчас я чувствовал себя королем этого гребаного, больного, смертельно опасного, но такого манящего мира. Артём. Мне было двадцать три. Всего два года в Зоне, а за спиной уже шептались, величая везунчиком, баловнем судьбы. И я верил в это. Свято, истово, по-идиотски верил в свою исключительность.
У меня был свой, тщательно замаскированный тайник на Кордоне, в полусгнившем дупле старого дуба, разорванного ударом молнии, где лежал добротный, ухоженный «Винторез» с полным боекомплектом, добытый мною в честном, хоть и не совсем законном споре с одним наемником. На счету у бармена, вечно хмурого и циничного Бороды, скопилась сумма, достаточная, чтобы месяц, а то и два, беспробудно пить, не заглядывая в карман и не задумываясь о завтрашнем дне. И главное — у меня был план. План, от которого у любого бывалого, битого жизнью бродяги, чьи глаза давно выцвели до цвета пасмурного неба от пережитого, свело бы скулы от возмущения и неверия. Я собирался провести через аномалию «Трамплин» девушку. И не просто девушку, а Анну. Журналистку с Большой земли. В самую сердцевину Зоны, в место, куда боялись соваться даже матерые одиночки.
