Глава первая. Столица
Москва. 11 марта 1918 года.
Если Петроград был мозгом революции, её воспалённым, бьющимся в лихорадке центром, то Москва была её сердцем — огромным, мощным, но на тот момент словно остановившимся. Город встретил нас не как новая столица, а как встревоженный, сонный гигант, которого бесцеремонно разбудили посреди ночи громыханием железа и топотом сапог по брусчатке.
Наш состав, украдкой прибывший на Каланчёвскую товарную станцию, был оцеплен двойным, почти сплошным кольцом латышских стрелков. Это была не почётная стража, а боевое охранение. Мы ждали удара в любой момент, от белогвардейского подполья, от анархистов, от дезертировавших солдат. Каждый звук в ночи казался выстрелом. Выгрузка архивов Смольного походила не на переезд правительства, а на эвакуацию штаба разбитой армии.
Моё подразделение, выросшее из личной охраны Ленина, стало ядром всей операции по обеспечению безопасности. Я действовал на свой страх и риск, понимая: если мы не возьмём ситуацию под контроль немедленно, хаос поглотит нас раньше, чем это сделают немцы или внутренняя контрреволюция.
Первоочередной задачей была безопасность Кремля. Это была не просто крепость, а будущий город в городе, который нужно было превратить в неприступный бункер.
— Проверить каждую бойницу! — хрипло командовал я группе бойцов. — На Никольской башне — двойной пост! Ворота держать закрытыми! Любого, кто приближается без пароля, задерживать до выяснения!
В то время как Ленин и другие члены Совнаркома с недоумением осматривали свои новые апартаменты в бывшем Сенатском дворце, тесные, неухоженные комнаты, пахнущие пылью и старой имперской бюрократией, мои люди работали на износ. Мы занимали ключевые точки по всему городу.
Мы заняли не только территорию Кремля. Наркомат по иностранным делам разместился в особняке Денежного переулка, что вызвало у меня глухое раздражение. ВЧК обосновалась на Лубянке, заняв всё здание целиком. Мой собственный аппарат разместился в Доходном доме по соседству, это было тактически верное решение для координации действий.
К вечеру 11 марта карта центральной Москвы была испещрена нашими метками. Но это была карта уязвимостей. Слишком много зданий, слишком мало проверенных людей. Слишком много неизвестных.
Я стоял на Троицком мосту, глядя на тусклые огни за кремлёвской стеной. Грузовики с грохотом выгружали ящики с архивами Смольного у Боровицких ворот. Солдаты тащили тяжеленные сейфы и пишущие машинки через Спасскую башню. Это был не парадный въезд триумфаторов, а тайная, почти воровская оккупация самого сердца страны. И я чувствовал себя единственным человеком, который понимает, насколько шатко наше положение.
