ЧЕРНОКНИЖНИК
(Страшная быль из времен гетманщины)
«И долго еще, усмехаясь, будет подмигивать луна с небес, обнажая кривой свой коготь, а старые люди, собравшись у вечерних огней, станут потихоньку, словно боясь разбудить самого дьявола, пересказывать друг другу эту быль — о том, как сживают со свету божьего проклятых чернокнижников, ибо несть им покоя ни на том свете, ни на этом».
Глава I, в которой читатель знакомится с хутором, казаками и одним подозрительным паничем, а также узнает, почему чертям иногда бывает тесно даже в пекле
Было это, панове, в те смутные времена, когда небо над Украйной то и дело заволакивало пороховым дымом, а земля, напоенная кровью и слезами, стонала под тяжестью копыт и сабель. Времена те, сами знаете, лютые были: Правобережье полыхало, шляхта с казаками резались не на жизнь, а на смерть, и даже в самых глухих хуторах, куда, казалось, и бес-то не заглядывал, люди жили с оглядкой, крепко сжимая в ночи древки копий. На Запорожье сажали смолу в бочки, привязывали к седлам сушеные казацкие головы и посылали их вместо гостинцев панам в Варшаву — так лютовало рыцарство.
В одном из таких хуторов, затерянном среди бескрайних степей, где даже перекати-поле блуждало, словно неприкаянная душа, жил-был себе пан Ильяш Безродный. А прозвали его так, отца с матерью не помнил никто — то ли зарезали их татары в набеге, то ли, чего доброго, моровая язва скосила, то ли сам дьявол спрятал концы в воду. Вырос Ильяш бобылем, но не захирел, а, напротив, вымахал в детину богатырского сложения — плечи — косая сажень, кулачищи — будто два гарбуза, а уж сила в них была такая, что он мог подкову завязать узлом, а лошадь поперек переломить, ежели та чего не по нраву ему делала. Жил Ильяш привольно: хозяйство было небогатое, да и не в хозяйстве счастье казацкое. Варил себе кулеш в чугунке, спал под открытым небом, а когда по ночам тоскливо становилось — выходил в степь и кричал так, что волки за три версты затыкали уши лапами и жалобно скулили, вторя хозяину. Характер имел суровый, правду резал в глаза, даже если та правда самому черту была в тягость.
И вот, панове, однажды летним вечером, когда солнце, будто вареник в сметане, медленно погружалось в степь, наполняя небо такими красками, какие и во сне не привидятся ни одному маляру из самого Питера, сидел Ильяш на завалинке, курил люльку и поглядывал на дорогу. Вдруг видит — пылит. Кто-то едет, да не один — трое всадников, а с ними, на веревке, ведут человека, руки ему назад скручены, голова бритвя, в драном кожухе, а на ногах — постолы, из которых пальцы так и лезут наружу, словно хотят поскорее убежать от своего хозяина.
