Сигнал приходил каждые одну и три десятых секунды, и Александр Вейн уже перестал отличать его от собственного сердца.
Он сидел в командирском кресле, не пристёгнутый, удерживаясь на месте только слабой тягой остаточной гравитации и привычкой держать спину прямо. «Пилигрим» дрейфовал носом вперёд, туда, откуда приходил ритм. Двигатели молчали. Реактор был заглушён. Свет миллионов чужих солнц заливал рубку сквозь панорамное стекло — холодный, спрессованный, без единой калории тепла в нём. В этом свете руки Вейна казались вырезанными из мела.
Минус семь по бортовому термометру. Цифра не менялась уже сорок минут. Это было плохо не потому, что становилось холоднее, а потому, что холоднее уже не становилось — тепло тела и остаточное тепло обшивки нашли равновесие с вакуумом, и это равновесие медленно сползало к нулю.
— Пик, — сказала Лира.
Она стояла у соседнего терминала, вцепившись обеими руками в остывший пластик. Голос был сухим, ободранным по краям. На экране перед ней ровную линию фонового шума прорезала вертикальная черта — четкая, как игла, — продержалась долю секунды и погасла.
— Вижу, — ответил Вейн.
Он видел. Он видел этот пик уже, наверное, две тысячи раз с тех пор, как они развернули корабль. Три недели назад та же сигнатура пришла к ним от мёртвого корпуса, вросшего в тело Сущности, — короткий зацикленный пакет данных на остаточной энергии. Тот корабль был мёртв сотни лет. А сигнал жил.
Теперь сигнал стал громче.
— Амплитуда растёт, — Лира постучала обломанным ногтем по краю графика. — За час — на двенадцать процентов. Мы приближаемся. Или он.
— Мы, — сказал Вейн. — У нас нет тяги. Двигаться может только тот, у кого есть чем.
Он не был уверен, что это правда. Но капитан обязан говорить то, что можно проверить.
Эстель Роан лежала у навигационного стола, зацепившись ногой за скобу, свернувшись так, чтобы терять как можно меньше тепла. Полчаса назад она перестала дрожать. Вейн знал, что это значит, и знал, что она знает. Дрожь — это работа. Когда тело отказывается от работы, оно начинает экономить на будущем, которого нет.
Но сейчас Эстель приподняла голову.
— Дай мне спектр несущей, — сказала она. — Полный. Не сводку. Сырьё.
— Ты еле дышишь, — сказал Вейн.
— Я замерзаю, а не тупею. Спектр.
Лира перебросила данные на её экран. Эстель подтянулась к столу — движения были скованными, как у марионетки на промёрзших нитях, — и вгляделась в столбцы цифр. Пар от её дыхания замерзал в воздухе крошечными кристаллами, и они сверкали в свете скопления, как алмазная пыль, оседая на клавиатуру, на её ресницы, на всё.
