Межгород никогда не спал по-настоящему, но в ту глухую зимнюю ночь он словно замер, напряженно прислушиваясь к собственному аритмичному, больному сердцебиению.
Элиана лежала в полубреду, болезненно свернувшись калачиком под тонким шерстяным одеялом на узкой, жесткой кровати. В крошечной каморке за лавкой стоял могильный холод — колючий лед с промерзшей крыши уже начал пробираться сквозь щели в кирпичной кладке, превращая воздух в помещении в едкую, ледяную взвесь. Каждый вдох обжигал легкие. Но истинный, пугающий дискомфорт таился не снаружи. Она кожей чувствовала, как внутри нее, в самом сакральном центре ее существа, непрерывно шла борьба. Это была не просто тяжелая беременность изгнанницы; это было физическое столкновение двух непримиримых первородных стихий, которые, казалось, яростно отказывались уживаться в одном хрупком теле.
Малыш — она всем своим эльфийским естеством чувствовала его, эту тяжелую, пульсирующую золотую искру — мгновенно реагировал на любое ее внутреннее волнение. Стоило ей лишь вздрогнуть от скрипа половицы или испугаться стука шагов на ночной улице, как низ живота начинал обжигающе пылать, словно внутри ее лона раздували кузнечные меха и разгорался настоящий магматический очаг.
Элиана до хруста стиснула зубы и прижала ледяные ладони к пересохшим губам, подавляя рвущийся наружу всхлип. Одиночество больше не было просто отсутствием кого-то рядом. Оно мутировало в осязаемую, бетонную тяжесть, безжалостно давящую на грудную клетку. У нее больше не было ни мудрых советов сестер-травниц, ни заботливых, теплых рук клановых повитух. Только она, ее парализующие страхи и надвигающаяся леденящая неизвестность.
— Пожалуйста, — отчаянно прошептала она в стылую темноту, обращаясь то ли к глухим богам Серебряного Леса, то ли к тому гордому дракону, который сейчас полновластно правил Пиком на Юге. — Не дай ему быть таким уязвимым, как я. Пусть он будет сильнее. Пусть он никого не боится.
Именно в этот момент за заиндевевшим окном, в узком, заваленном гниющими ящиками переулке, отчетливо послышался глухой, влажный удар плоти о камень и сдавленный, полный боли мужской стон.
Элиана замерла, перестав дышать. В криминальном Межгороде пьяные крики и поножовщина были такой же обыденностью, как и серый снег; местных с детства учили игнорировать этот шум ради сохранения собственной жизни. Но этот конкретный звук был иным. Он был наполнен такой безнадежной, глухой усталостью загнанного зверя, что внутри эльфийки дрогнула туго натянутая струна эмпатии.
