Глава 1. Цена тишины
Гниломорье. Так называли это время старики, когда-то давно, когда у Волкомыса еще были старики. Октябрь догнивал, осыпаясь в лужи чёрной, маслянистой листвой. Небо висело так низко, что, казалось, цеплялось брюхом за макушки мертвых елей.
Волкомыс потянул сыромятный ремень. Кожа разбухла, покрылась склизкой речной плёнкой и резала онемевшие пальцы. Вода у дальнего берега Вещего Брода обжигала, словно в неё щедро плеснули толченого льда пополам с калёным железом. Охотник глухо выдохнул сквозь стиснутые зубы – не от боли, а чтобы разогнать давящую, тяжелую тишину.
– Твоя взяла, кривобокая, – хрипло бросил он старой раките, чьи голые корни уходили прямо в топь. Голос прозвучал скрипуче, как несмазанная телега. – Забирай силок. Жрешь, жрешь, а всё впроголодь.
Дерево, естественно, молчало. Волкомыс знал, что раките плевать на его слова. Но если молчать неделю кряду, слушая только бульканье трявесины да вой ветра в камышах, можно забыть, как складывать звуки в слова. А забывший человеческую речь быстро становится просто еще одним зверем на прокорм Лесу.
Он отпустил застрявший ремешок и тяжело поднялся на глинистый берег. Мокрые кожаные порты облепили ноги ледяным панцирем. Волкомыс ступал след в след, тщательно огибая рыжие кочки. На этом берегу правила были жестче, чем на том, где стояла его полуземлянка. Здесь нельзя было ломать сухие ветки – Лесовик не выносит хруста, принимая его за ломающиеся кости. Здесь нельзя было сплевывать в стоячую воду – Хозяин Омута утрётся, а ты до самой весны будешь тиной харкать, пока не задохнешься.
Третий силок лежал за Кривым Яром, в зарослях пожухлого малинника. Волкомыс подошёл ближе, и его ноздри, давно привыкшие вычленять нужные запахи из сырой осенней прели, хищно раздулись.
Пахло не честным зверем. Пахло так, словно кто-то разворотил старую, давно забытую могилу, в которую натекла тухлая талая вода.
На примятой, побуревшей траве лежал русак. Вернее, то, что от него осталось. Зверька не сожрали – его разорвали пополам, небрежно, одним рывком, выпотрошили и бросили, словно грязную ветошь. Серая шкура висела клочьями, внутренности уже успели подмерзнуть на утреннем морозце, покрывшись сизой коркой.
Охотник опустился на одно колено, не обращая внимания на то, как ледяная грязь мгновенно пропитывает штаны.
Рысь рвёт иначе, аккуратнее. Волк жрёт жадно, с хрустом перемалывая кости. Медведь сюда бы не сунулся. Это сделал кто-то, у кого были руки. Пальцы.
Волкомыс перевел взгляд на вязкую глину у самой кромки воды. Там, где волны лениво лизали берег, отпечатались следы. Глубокие. Тяжёлые. Вода уже начала их размывать, но контуры читались ясно.
