Ветер с гор гнал по каменным плитам дворца сухие листья и запах гари — где-то на дальних пастбищах драконы снова жгли траву, будто напоминая, кто на самом деле правит этими землями. Николас Регулус стоял у парапета, не глядя вниз, туда, где собирались гости. Ему казалось, что каждый их шаг отдаётся в груди тяжёлым эхом: ещё немного, и его жизнь перестанет принадлежать ему.Восемнадцать лет. Возраст, когда кронпринц обязан выбрать не сердце, а выгоду.— Ты выглядишь так, будто тебя ведут на плаху, а не на смотрины, — прошептал рядом император, поправляя тяжёлый плащ с вышитыми драконами Регулусов. — Реймисс Экхарт — умная, спокойная, из сильного дома. Союз с Экхартами укрепит северные границы. Ты понимаешь это, сын?Николас кивнул, но слова застряли в горле. Он знал всё, что ему положено знать: о политике, о долге, о том, как важно не показывать слабость. Но он не знал, как спрятать то, что рвалось наружу каждый раз, стоило ему подумать о Джудит.Он невольно бросил взгляд на восточную галерею, где должны были появиться Хайтауэры. Дом Хранителей Драконов всегда держался чуть в стороне от придворного блеска: им не нужны были шёлк и золото, чтобы внушать уважение. Их сила была в другом — в рёве, который сотрясал землю, в пламени, способном сжечь целую крепость.И вот они появились. Эрмунд Хайтауэр шёл первым — высокий, прямой, с лицом, будто высеченным из камня. Говорили, что он стал ещё суровее с тех пор, как умерла его жена: теперь он видел в каждом шаге детей отражение долга перед древним обетом их дома. За ним следовали его дети: Гвейн с насторожённым взглядом, будто он каждую секунду оценивал, где может скрываться угроза; Дейрон, который будто старался казаться старше своих лет, копируя отцовскую сдержанность; тихая Маргарет, прижимавшая к себе маленький амулет — единственную вещь, оставшуюся от матери. И, наконец, Джудит.Джудит Хайтауэр. Семнадцать лет, упрямая, быстрая, словно молния, и такая же опасная. Дочь Эрмунда, наследница древней клятвы, хозяйка Вхагара — самого большого дракона со времён Древних. Говорили, что Вхагар помнит времена, когда горы были ниже, а небо — ближе. И Джудит была ему под стать: в её взгляде не было страха, только вызов.Она шла рядом с отцом, прямая, с высоко поднятой головой, в тёмно-синем платье, расшитом серебряными нитями — цвета дома Хайтауэр. Рядом с ней Вхагар казался не зверем, а живой бурей: его чешуя отливала чёрным и багровым, дыхание оставляло в воздухе тонкие нити жара. Даже здесь, в сотнях шагов от него, Николас чувствовал этот жар — он пробирался под доспехи, заставлял кожу гореть.Их взгляды встретились на мгновение. Только на мгновение. Но этого хватило, чтобы мир снова стал настоящим, а не картонным, как эти дворцовые декорации.«Не смотри на меня так, — казалось, говорила она одними глазами. — Если ты будешь смотреть, я не смогу дышать».И он отвернулся.Церемония длилась невыносимо долго. Прозвучали приветствия, были произнесены ритуальные фразы, поднесены дары. Николас отвечал, когда требовалось, кивал, улыбался, где это было нужно. Внутри же всё сжималось в тугой узел. Он чувствовал на себе взгляд Джудит — не настойчивый, но такой тяжёлый, будто она пыталась передать ему без слов всё, что нельзя было сказать вслух.Когда официальные церемонии наконец закончились, воздух будто стал легче. Гости начали расходиться по саду, разбиваться на группы, обсуждать союзы и земли. Николас воспользовался суматохой и скользнул вдоль стены, туда, где старые конюшни прятались в тени парка. Это было их место — тихое, забытое, пахнущее сеном и пылью. Место, где они могли быть просто Джудит и Николасом, а не наследниками великих домов.Она пришла почти сразу, будто знала, что он будет ждать. Остановилась в дверях, тяжело дыша, словно бежала всю дорогу.— Они хотят обручить тебя с Реймисс, — сказала Джудит, не спрашивая, а утверждая. Её пальцы сжимали поводья, будто она пыталась удержать не лошадь, а саму судьбу.Николас подошёл ближе, но не решился коснуться её.— Да, — тихо ответил он. — А тебя — с Анастасиусом Экхартом. Это решено.Она резко подняла голову, и в её глазах вспыхнул тот самый огонь, который он так любил и так боялся.— Решено кем? Твоим отцом? Моим? Или теми, кто думает, что может распоряжаться нашими жизнями, как фигурами на доске?–Нашей империей, — поправил он, и теперь в его голосе звучала не просто твёрдость, а тяжесть титула кронпринца. — Я не просто Николас, Джудит. Я — Регулус, наследник престола. Каждое моё слово, каждый мой шаг — это уже не только моя судьба. Это судьба тысяч людей.Джудит сжала кулаки, и на миг в её лице мелькнуло что-то горькое — не обида, а понимание. Она знала,каково это — нести на плечах груз имени. Её дом веками служил империи, платя за это кровью и пеплом.— Значит, ты выбираешь империю, — проговорила она, и голос её стал ровным, почти ледяным.— Я не выбираю, — перебил он, наконец позволяя себе показать хоть каплю отчаяния. — Мне не дают права выбирать. Но я обещаю тебе одну вещь: что бы ни случилось, я никогда не стану лгать тебе. Даже если весь мир потребует от меня притворяться.Она опустила взгляд, будто проверяя, выдержит ли сердце эту правду.— Драконы не терпят лжи, — прошептала она. — Они чувствуют, когда сердце разрывается на части.Вдалеке раздался низкий, протяжный рёв — Вхагар подавал голос, чувствуя настроение хозяйки. Звук прокатился по долине, заставляя дрожать стёкла в окнах дворца. Джудит закрыла глаза, словно пытаясь удержать слёзы.Николас всё-таки коснулся её руки — только на миг, только чтобы почувствовать, что она настоящая.— Тогда пусть они слышат правду, — сказал он тихо. — Пусть знают, что есть одна вещь, которую империя не сможет купить и не сможет запретить.Они стояли так, пока солнце не скрылось за горами, и тени не стали длиннее, чем их надежды. А когда вернулись во дворец, каждый пошёл своей дорогой — но оба знали: между ними уже завязался узел, который не развязать никакими брачными договорами. И чем выше поднималась корона над головой Николаса, тем крепче становилась эта невидимая связь, которую никто не имел права признать.Уже в коридоре, перед тем как разойтись в разные стороны, Джудит вдруг остановилась и тихо спросила:— А если я откажусь? Если скажу отцу, что не выйду за Анастасиуса? Что тогда будет?Николас замер, чувствуя, как от этих слов у него сжимается сердце. Он знал, что стоит за этим вопросом: не просто бунт, а готовность бросить вызов всему порядку империи. Тогда твой отец назовёт это изменой долгу, — ответил он, стараясь говорить ровно, хотя внутри всё кричало от боли. — А мой отец скажет, что мы оба забыли, кто мы есть. И тогда… тогда нас просто разъединят так далеко, что даже Вхагар не сможет долететь.Джудит долго смотрела на него, будто пытаясь запомнить каждую черту. Потом кивнула, словно принимая приговор.— Я поняла, — сказала она тихо и пошла прочь, не оглядываясь.А Николас остался стоять в полумраке коридора, чувствуя, как тяжесть короны, которой у него ещё не было, уже давит на плечи невыносимым грузом.
