Антарктическая станция «Восток». Спустя три месяца после получения образца.
Последняя запись гляциолога Глеба Круглова.
Скважина 4-А перестала быть просто скважиной на третьи сутки: после того, когда бур пробил лёд на отметке 3647 метра, он не достиг подледного озера, а провалился в абсолютную, звенящую черную пустоту. Круглов, прослуживший в Антарктиде уже двадцать лет, в чертовщину не верил. Его разум складывался из циклов замерзания льда, базальтовых кернов и неумолимой логики таблицы Менделеева. Он не был храбрым, но его что-то дёрнуло встать и пойти проверять всё лично: нужно было проверить все датчики, которые вместо ожидаемого геотермального тепла зарегистрировали не просто холод: непостижимым образом на такой глубине отсутствовала какая-либо возможность появления тепла там, где по логике оно должно было быть.
Там, в глубине, в чреве скважины, полная тишина словно обретала плоть.
Низкочастотный гул, пробивавшийся сквозь многокилометровую толщу льда, не был звуком в обычном понимании; это была вибрация, от которой зубы начинали ныть изнутри, а сердце начинало биться в чужом, архаичном ритме, будто какой-то невидимый кукловод пытался настроить его на свою дьявольскую частоту.
На этой полярной станции была экспериментальная зимовочная группа из четырёх человек: Глеб Круглов, молодой гляциолог Лёша Рябов, механик Петрович и повариха Тётя Люба. В ту ночь никто из них не мог уснуть. Подлёдный гул, почти инфразвук, вселял в них ужас и вытаскивал из сна, оставляя после себя липкий, тошнотворный страх. На отметке 4-А все приборы совсем сошли с ума. Датчики показывали минус восемь, хотя на такой глубине лёд должен быть теплее. Но он был холодным.
Когда фонарь осветил стены, Глеб Круглов моргнул, протирая запотевшие очки, стараясь не верить увиденному. Но разум и глаза не подвели: видение стало лишь чётче. Перед ним взамен льда предстала живая плоть. Мерцающая, полупрозрачная, тёмная плоть была пронизана пульсирующей сетью капилляров, по которым текла зеленоватая, фосфоресцирующая сукровица. Сама она дышала: втягивала воздух и выдыхала его с влажным, отвратительным, чавкающим звуком, от которого по коже ползли мурашки и спина становилась холодной.
Запах проникал повсюду — смесь озона, формалина и сладковатого, тошнотворного аромата гниющей плоти. Но хуже всего был второй запах — тот, что, казалось, исходил из самого Круглова. Запах его собственных, давно похороненных воспоминаний. Запах серы.
