Корабль назывался «Золотая Роза», но золота на нём осталось ровно столько, сколько тщеславия у умирающего. Когда-то прежний владелец, дон Алехандро де ла Вега-и-Кордова, потомок обедневших испанских грандов из колонии Нуэва Терра, покрыл всю обшивку тончайшим напылением жёлтого металла, добытого в поясе астероидов, и назвал судно в честь дамы сердца — Розалии, смуглой дочери плантатора с Регула-5, которая так и не ответила ему взаимностью. С годами микрометеориты выщербили позолоту, словно оспа — лицо красавицы, термозащита спеклась в бурую корку, напоминавшую засохшую кровь, а внутри пророс запах озонаторов, машинного масла и горьковатого табака, который Сайлас Доннер, нынешний хозяин, курил в самые длинные вахты. Сам Сайлас сидел в продавленном пилотском ложементе, чей поролон давно утратил упругость и теперь повторял контуры его тела, как погребальная маска повторяет черты покойного. Он растирал правое колено — привычка, ставшая ритуалом, — и думал о том, что время обходится с людьми так же, как микрометеориты с позолотой. Медленно, неумолимо, без злого умысла.
Ему было пятьдесят восемь по бортовому счёту. По рождению он уже давно перевалил бы за сотню, если бы не субсветовые скачки и выборочный анабиоз. Ревматизм, профессиональная болезнь Гонцов, игнорирующих хроно-кристалл, терзал суставы нещадно — словно невидимый скульптор выреза́л по кости узоры боли, вдохновляясь гравюрами Гойи. Кристалл позволял замедлить внутреннее время корабля в сотни раз относительно внешней Вселенной; пассажир, погружённый в его поле, старел на год, пока снаружи пролетали десятилетия. Но кто-то должен не спать. Кто-то должен следить за реактором, прокладывать курс, прислушиваться к стонам обшивки, различая в них предвестников катастрофы, — и Сайлас этим «кем-то» был почти полвека. Почти полвека одиночества, прерываемого лишь короткими остановками на станциях, где он брал новый груз, и редкими сеансами связи с такими же, как он, — голосами, искажёнными расстоянием и помехами, но всё равно живыми.
Рубка «Золотой Розы» была его монастырём, его кельей, его гробом. Стены, обшитые потускневшими панелями из пластмассы, имитирующей красное дерево (настоящее осталось только в музеях Земли), хранили отпечатки его дыхания. Потолок над ложементом был исцарапан — Сайлас имел привычку в минуты раздумий царапать его ногтем, оставляя тонкие борозды, складывающиеся в бессмысленный узор. Под ногами гудели трубы системы охлаждения; этот гул, низкий и монотонный, был для него чем-то вроде сердцебиения самого корабля. Он научился различать его оттенки: ровный бас означал, что всё в порядке, дребезжащая нота — что засорился фильтр в третьем контуре, прерывистый ритм — что реактор нужно проверить. За полвека он сроднился с этим гулом, как сродняется с дыханием спящего рядом человека.
