Я никогда не искал этих историй. Они нашли меня сами — и, как водится в таких случаях, не спросив разрешения.
Всё началось с приёмника. Старого, ещё советского, с тёплым ламповым светом и колесом настройки, которое при вращении издавало звук, похожий на хруст сухого песка. Я не радиолюбитель. Я вообще не очень понимаю, зачем купил его на блошином рынке в Иватске — городе, где оказался почти случайно, по делам, которые теперь уже не помню. Кажется, я просто проходил мимо лотка со старьём и увидел, как пожилой человек в вязаной шапке бережно протирал корпус приёмника тряпкой. В его движениях было что-то такое, что заставило меня остановиться. Через пять минут я уходил с рынка, прижимая к боку тяжёлый деревянный ящик, пахнущий пылью и старым лаком. Продавец сказал напоследок: «Он не для музыки. Он для тишины». Я тогда не придал значения. Теперь думаю — зря.
Дома, в съёмной квартире на окраине Иватска, я подключил приёмник. Тот ожил — загорелся зелёный глазок индикатора, зашуршал динамик. Я крутил ручку, проваливаясь сквозь обрывки радиостанций: местное радио передавало сводку урожая, где-то пели про любовь, где-то спорили о политике. А потом — на частоте, которую я не успел запомнить, — наступила тишина. Не шум, не треск помех. Именно тишина. Такая плотная, что в ней можно было расслышать собственное дыхание — и ещё что-то. Что-то за пределами слуха. Я слушал эту тишину каждую ночь. Сам не знаю зачем. Она успокаивала. Она казалась… обитаемой.
Однажды в этой тишине зазвучал голос. Мужской. Усталый. Он произнёс несколько фраз на языке, которого я не знал. Я успел записать обрывок. Потом — тишина. Потом — снова голос, но уже другой. Женский. И так — много ночей подряд. Я вслушивался, записывал, пытался понять. Мне казалось, что я подслушиваю чей-то разговор, который длится уже очень, очень давно. Может быть — десятилетия. Может быть — дольше.
С этого всё началось. А продолжилось — письмами.
Я не знаю, кто передал мой адрес. Возможно, никто не передавал. Возможно, адрес появился у них сам собой — как появляются вещи в местах, где их не должно быть. Первое письмо пришло в конверте без марки и без штемпеля. На листе серой бумаги — несколько строк, написанных от руки, очень аккуратно, но с наклоном влево, будто пишущий привык держать ручку в другой руке. «Вы слушаете нас. Хорошо. Мы тоже слушаем вас. Будьте осторожны — не все голоса в эфире принадлежат живым». Подпись: «А.Л.Г.». Потом были ещё письма — из Ряжска, из Лесного, из Озёрного. Я отвечал. Некоторые ответы возвращались — адресат не найден. Некоторые не возвращались вовсе. А некоторые приходили снова и снова, и тогда завязывалась переписка — странная, рваная, будто мы с моими корреспондентами существовали в разных временных пластах и совпадали только в короткие мгновения, когда эфир или бумага позволяли нам соприкоснуться.
