В то лето над Великой Китайской равниной стояли настолько жаркие дни, что даже вороны падали с неба замертво, не долетая до спасительной рощи. Их маленькие чёрные сердца не выдерживали духоты, и птицы камнем рушились в пыль, где их тут же подбирали тощие деревенские коты-кабыздохи. Коты дрались за каждую тушку с такой яростью, словно это был не ворон, а кусок жирной свинины, и шерсть на их спинах то и дело вставала дыбом от злобы и голода.
На рисовых же полях вода нагревалась к полудню так, что если опустить палец, казалось, будто суёшь его в почти закипевший чайник.
Крестьяне, посовещавшись на сходе у старого колодца под раскидистой ивой, которая одна ещё держала листву, решили в такие дни выходить на работу только на рассвете и в сумерках. В самый солнцепёк они прятались по домам, занавешивая окна мокрыми тряпками, и лежали на циновках, обмахиваясь пальмовыми опахалами да слушая, как потрескивают от зноя соломенные крыши.
В деревне под названием Паньцзячжуан, что лепилась к подножию холма, поросшего корявыми хурмовыми деревьями, жил мальчик. Звали его Хоу Эр. «Эр», потому что был он вторым сыном в семье, а «Хоу»… что ж, никто и не помнил уже, когда его дед получил это звучное имя, означающее «правитель» или «князь». Кости деда давно истлели на кладбище за околицей, имя перешло к отцу, а потом и к нему, ко Второму, что, признаться, звучало почти насмешкой: какой же он "князь", если ходит в штанах, заплатанных на заднице такой толстой иглой, что стежки похожи на след от тележного колеса, проехавшего по осенней грязи?..
В тот день, о котором пойдет речь, Хоу Эр проснулся от духоты. Солнце ещё не взошло, но воздух уже был тяжелым и липким, как патока, и даже мухи, обычно навязчивые, сидели неподвижно на потолочных балках, словно приклеенные. Мальчик поворочался на циновке, попробовал посчитать их, сбился и плюнул. Тоска и жара гнали его прочь из фанзы, где пахло кислой капустой, мышами и застоявшимся духом.
Он спешно собрался, выскользнул за ворота и побрёл вверх по тропинке, туда, где старые плодовые деревья раскинули свои узловатые ветви. Листья на них обвисли, как старые тряпки, и сквозь эту редкую тень пробивались первые утренние лучи, ещё не такие кусачие, как днём.
Он нашел свое любимое дерево — самое причудливое, с дуплом у корней, где он прятал деревянный меч, вырезанный старшим братом из доски от импортного ящика.
Меч был, признаться, несуразный и щербатый, с зазубринами по краям, но, когда Хоу Эр брал его в руки, тот превращался в драгоценный клинок из метеоритного железа, упавшего с неба в незапамятные времена, с лезвием, которое могло разрезать даже камень! Не говоря уже о какой-то там драконьей чешуе или панцире небесной черепахи... Тиская рукоять, нагретую его ладонью, мальчик сноровисто вскарабкался на толстый сук, откуда было удобно смотреть на мир, и замер в ожидании рассвета.
