ХОЛОДНАЯ ВЕЧНОСТЬ
Осколок льда
роман
Ганев Александр
«Богыне древней; нага с сыном на стуле сидяща;
а хто принесет жалеючи к ней, тот пред ней пад умрет…»
>
Богданъ Брязга. Есаулъ. Сибирская летопись.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. МОСКВА
ПРОЛОГ. ПОСЛЕДНИЙ ПОЛЁТ
Ленинград. Васильевский остров. Ноябрь 1974 года.
Холод в квартире был не климатическим – он был архитектурным. Казалось, сами стены дома, построенного ещё до революции, источали могильную сырость, которую не могли перебить ни чугунные рёбра батарей, ни шерстяной плед.
Алексей Петрович сидел в кресле. Ему было восемьдесят два года, но возраст здесь был ни при чём. Он начал умирать полвека назад, в тот день, когда выжил.
На полированной поверхности дубового стола, в круге света зелёной лампы, лежало перо. Оно было абсолютно чёрным. Чернее, чем сажа, чернее, чем ленинградская ночь за окном. Свет лампы не отражался от него – он в него проваливался.
Осколок льда в сердце, который он носил пятьдесят лет, начал расти. Но ему не было страшно. Ему стало… легко.
Тук-тук.
Стук в окно. Четвёртый этаж.
Алексей с трудом поднялся. Шаг, другой. Он распахнул шпингалеты. В комнату ворвался не сырой ветер с Невы – а чистая, звенящая вьюга Урала. Та самая. Он узнал её за секунду.
На подоконнике возник силуэт. Два глаза, горящих как угли, смотрели на него с властной нежностью.
– Долго же ты шёл, – прошелестел её голос, похожий на шум ветра в кедровых кронах.
– Я заблудился, – ответил старик.
– Твоё тепло иссякло. Теперь ты готов.
Алексей шагнул на подоконник. Ветер подхватил его, чёрные крылья выросли за спиной, разрывая ветхую ткань человеческой старости. Он оттолкнулся и рухнул в небо, издавая торжествующий крик, который потонул в вое метели.
Комната опустела. Только зелёная лампа продолжала гореть над пустым столом. Потом перегорела лампочка.
На карнизе напротив ещё долго сидел ворон. Потом и он ушёл.
ГЛАВА ПЕРВАЯ. КРАСНЫЙ КИРПИЧ
Москва. Боровицкий холм. Март 1923 года.
Москва пахла гнилью и новой властью.
Варенцов шёл по Знаменке, поддёргивая воротник шинели – не от холода, а от привычки прятать лицо. Март выдался злым: днём таяло, ночью схватывало, и весь город стоял в серой каше из снега, конского навоза и листовок, которые никто не читал. На углу у бывшей церкви Святого Антипы двое в кожанках прибивали к доске объявление. Варенцов не смотрел. Смотреть на людей в кожанках было нездоровой привычкой.
Он свернул к холму в шесть утра, когда Москва ещё не проснулась.
Три дня назад здесь сошёл оползень. Паводковые воды Черторыя – старого ручья, давно загнанного в трубы – нашли слабое место и подмыли склон изнутри. Осыпался кусок холма размером с хороший погреб, обнажив срез земли: слои глины, битого известняка, истлевшего дерева. И в самом низу, на глубине примерно шести метров – красный кирпич.
