Глеб проснулся в четвёртом часу и встал сам.
Спал он пять часов и выспался, и это была первая за весну новость, которая ему не понравилась.
Сапоги стояли у лавки. Он обулся, притопнул мёртвой ногой по половице и не услышал ничего: ни боли, ни того тянущего звона, что будил его всю зиму под утро.
До двери он дошёл прежде, чем вспомнил про палку.
Палка стояла у изголовья, где он её бросил.
Захар спал в сенях на сундуке и проснулся от скрипа.
– Барин?
– Спи.
– Ты куда?
– На двор.
Захар сел и стал шарить сапог.
– Я с тобой.
– Я сказал: спи.
– А я не сплю, – сказал Захар. – Третий месяц не сплю, покуда ты по ночам в подпол лазаешь. Отвык.
– Нынче не лазал.
– Знаю, что не лазал. Оттого и проснулся.
На дворе стояла та серая муть, которая на севере стоит утром до самых петровок.
Пахло мокрой золой. Вчера жгли орденский холст с подводы, и головни ещё дымили под моросью.
Глеб пошёл в обход, как ходил всякое утро с осени.
У ворот он остановился.
Створы были старые, те самые: сруб горел, а створы уцелели. Засов ходил туго, с одним и тем же коротким скрежетом, и полоса, приклёпанная снизу, была стёрта до синевы.
Он положил руку на створ и подвигал засов туда и назад.
Скрежетнуло.
– Захар.
– Тут.
– Скажи кузнецу, пусть выправит полосу и посадит на сало. Скрипит.
– Так он, барин, третий год скрипит.
– Оттого и говорю.
Захар постоял, соображая, не подвох ли это, и ничего не нашёл.
– Скажу.
За воротами было пусто. Займище лежало серое, в мокрой траве, и над старицей стоял туман – ровно такой же, как в тот день, когда пришла подвода.
Игнат шёл от колодца с двумя вёдрами и увидел Глеба поздно, шагов за десять.
Он не сбился с ноги. Он донёс вёдра, поставил у крыльца и распрямился, обтирая ладони о порты.
– Доброго утра, барин.
– Доброго.
– Марфа велела к свету две кадки. Я третью налью, коли надо.
– Налей.
Игнат кивнул и пошёл обратно, и Глеб глядел ему в спину и считал.
Весть ушла шесть дней назад.
По плотникову счёту оставалось четыре.
Это был первый срок, и он был короче всех.
Второй лежал со вчерашнего вечера в дальней избе и мерился сапогом.
Третий стоял в горнице, в столе, под угольной доской, и был он бумажный: извещение из уездного суда, слушание по калитинской земле на Петров день, ответчику явиться лично либо через поверенного, а в случае неявки решить по имеющимся.
До Петрова дня оставалось двенадцать дней, а до уездного города – четверо суток по нынешней воде.
Глеб сложил все три и увидел то, что видел всякое утро с самой подводы: у первого срока четыре дня, у второго десять, у третьего двенадцать, и всякий из трёх требовал его целиком и не делился.
