Золото и бархат, хрустальный смех, заливаемый дорогим вином. Сверкающие драгоценности, легкомысленно повисшие на шеях, забывших о тяжести ошейников. Воздух насыщен волнующими ароматами изысканных парфюмов и жареной дичи, сливаясь в единый поток самодовольства и торжества.
Император Варгос, величественный в своем богатом облачении, поднимает бокал. Его голос, масляный и уверенный, гремит под сводами тронного зала, раскрашенного в небесные тона.
– Я рад приветствовать здесь своего брата Энтони – короля Шаркдерии и его супругу, королеву Леонор, – он поднимает бокал в сторону вальяжно раскинувшегося на широком стуле брату, который кивает и тянется было к руке своей жены – холодной отстраненной красавице с длинными платиновыми волосами.
Но на ее лице мелькает неприкрытая тень презрения и она отдергивает руку так резко, будто к ней тянется слизняк.
Лицо короля Шаркдерии на мгновение багровеет от ярости, но он быстро подавляет эту вспышку и он преувеличенно громко смеётся.
– А как нам не посетить такое торжество? Победа над Кровавым Роем это очередное доказательство могущества Ландериза. Очень вы вовремя, хех, а то и в Шаркдерии начали ползти слухи, что стали появляться какие-то отдельные твари из Кровавого Роя. Но теперь-то мы точно знаем, что это просто нелепые страшилки глупых крестьян.
– Да, брат, Ландериз и я как всегда обо всем позаботились, – подмигивает он. – Не зря же мы старше и сильнее.
– Да уж, – криво улыбается Энтони. – Так и есть.
– Итак, за нашу победу! За триумф! За силу Ландериза, которую я…
Его слова внезапно обрывает звук – не громкий, но влажный, глухой хлопок, словно разорвавшийся перезрелый плод. Он доносится с дворцовой площади.
На секунду воцаряется настороженная тишина, а затем, словно из недр адского пекла, через расписные витражи бального зала пробивается свет. Это не теплый свет фонарей – это багровый, пульсирующий, словно сам воздух сжимается от страха. Вместе с ним приходит звук – нарастающий, пронзительный, мучительный гул, как рой цикад из кошмарного сна, рвущихся в воздух.
Витражи, словно тряпичные куклы, трескаются паутиной, а затем обрушиваются внутрь, осыпаясь миллионом отражений. И к границе бального зала вваливается оно.
Не тварь. Это живая, бьющаяся в конвульсиях стена из кроваво-красных хитиновых тел, сцепившихся клешнями, слившихся в один пульсирующий, многоглазый кошмар. Она издает тот самый пронзительный визг, от которого душа сжимается в комок, а кровь останавливается в жилах.
Вся элита зала замирает, мозги отказываются осмысливать это безумие. Дама в жемчугах роняет веер, а вельможа, потрясенный видом, оборачивается, ища шута, который решился на такую ужасную шутку.
