ПРОЛОГ
Сотник Глеб сидел у костра и смотрел на огонь. Пламя лизало чёрное дно походного котла, и отвар из сушёной рыбы пах горько и тоскливо. В руке он держал помятый лист бумаги — единственный, что остался от письма, которое он начал писать три дня назад, но так и не закончил.
«Настя, не жди меня скоро. Земля здесь чужая, сухая, и люди здесь не похожи на нас. Они живут в войлочных шатрах, пасут скот и молятся камням. Я думал, что увижу дикарей, но эти люди... они спокойные. Они смотрят на нас так, будто мы — тени. Будто они видят нас насквозь. Я не знаю, как бороться с этим. Может быть, я плохой воин. Может быть, я плохой христианин. Но я знаю: Господь привёл меня сюда, чтобы я принёс им свет. Даже если они проклянут меня за это. Молись за меня, Настя. Молись, чтобы я не ослаб. И молись за них — они не знают, что творят»
Он сунул письмо за пазуху, рядом с иконой, и долго смотрел на запад, туда, где за горами осталась его семья, дом, старая жизнь. Он чувствовал, что вернётся не таким, каким ушёл.
Рядом с ним сидел молодой казак с чёлкой, спадавшей на глаза. Его звали Митяй. Он был самым младшим в отряде — всего девятнадцать лет. Митя смотрел на Глеба и не решался заговорить.
— Сотник, — наконец произнёс он, — а мы точно победим?
Глеб повернул голову. Его ледяные глаза остановились на лице Митяя.
— А ты сомневаешься? — спросил он тихо.
— Я... я не знаю, — признался Митяй. — Дома мне говорили, что тут дикие люди, что они бегают с каменными топорами. А они... они смотрят на нас. Я видел их в степи, когда мы шли. Они не бегут от нас, а просто смотрят. Как будто знают, что мы придём.
Глеб молчал долго. Потом он положил руку на плечо Митяя.
— Мы победим, — сказал он. — Не потому, что мы сильнее. А потому что мы — правда. Их боги — камни. Наш Бог — живой. И Он с нами. Даже когда мы не чувствуем его.
Митяй кивнул, но в его глазах оставался страх. Он посмотрел на степь, на бесконечное серое море ковыля, и ему показалось, что из этого моря на него смотрит кто-то — древний, безликий, терпеливый.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ЗАПАХ СЕРЫ
Степь просыпалась не от солнца, а от ветра. Он приходил всегда сначала — серый, сухой, облизывал вершины курганов, сдувал с них прошлогоднюю полынь и гнал её к Енисею, словно торопил время. Запах полыни смешивался с запахом нагретой за день глины и сухого кизяка — единственного топлива в этих краях. Тохтар стоял на коленях у родника — единственного на три дня пути к западу — и смотрел в воду. Она была мутной после ночной росы, и в ней дрожала лицо деда Кучена, умершего три зимы назад. Дед смотрел из глубины строго и требовательно, как смотрел всегда, когда Тохтар делал что-то не так или думал о чём-то не том.
