Пролог. Приговор
Деревня Глухая, предгорья Урала, осень 1953 года
Ночь навалилась на избу тяжело, как медвежья шкура - сырая, темная, дышать нечем.
Егор Волков сидел у стола, не зажигая лампы. На столе лежал узел - холстина, перевязанная бечевой. В узле - пара чистых пеленок, краюха хлеба, завернутая в тряпицу, и стеклянная бутылочка с водой, заткнутая тряпкой. Молоко бы надо, да где ж его взять, молоко, когда корова последняя еще весной пала.
В углу, на лавке, стояла люлька. Дубовая, резная - сам делал, еще к рождению старшего. Только старший не дожил до году, схоронили на погосте за околицей, и крестик поставили без имени - не успели окрестить, поп окрестный строгий был, некрещеных не отпевал. Теперь в люльке лежала другая. Девка.
Новорожденная. Час от роду.
Жена, Марья, родила тяжело - двое суток мучилась, кричала так, что у соседей собаки выли. А как родила - глянула на дитя и побелела. Еще пуще прежнего побелела, хотя и так белей холста была.
- Егор, - шепнула, - глянь... глянь, что у ней...
Он глянул. И понял.
На спине у младенца, чуть пониже лопаток, темнела родинка. Не просто родинка - пятно, размером с ладонь, темно-серое, с шершавой кожей. И волоски на нем - не пушок младенческий, а жесткие, темные. Как у зверя.
Марья отвернулась к стене и больше не проронила ни слова. Только через час, не поднимая головы, прошептала в подушку:
- Унеси. Унеси, Егор. Чтоб глаза мои не видели.
А сейчас, в ночи, он сидел и ждал, когда она уснет. Когда перестанет вздрагивать во сне и всхлипывать.
Знал Егор, что надо делать. Давно знал. Еще дед его, Филимон Волк - его в деревне так и звали, Филимон-волк, потому и пошло - дед учил: «Егорка, запомни. Если родится у тебя дитя с отметиной - не держи. Не для нас это счастье. Понеси в лес. К кургану. Там либо примут, либо..., либо как боги рассудят».
- Боги, - горько прошептал Егор в темноту. - Какие боги, дед? Нету богов. Один лес есть. И зверье.
Он поднялся, подошел к люльке. Девочка спала - тихо, ровно, будто и не было ничего. Будто обычная. Маленькая, сморщенная, красная еще. Волосики темные, кулачки сжаты.
Егор протянул руку, коснулся пальцем крошечной щеки. Теплая. Живая.
И так ему стало тошно, так горько - хоть волком вой. Да он и умел. Мог. Только не выл давно, не пугал деревенских. Отвык. Закопал ту часть жизни глубоко, завалил камнями быта, придавил женитьбой, работой, надеждой на обычную человеческую жизнь.
Но метка на спине ребенка сказала ему правду: не бывает обычной жизни. Не для таких, как он. Не для его крови.
Егор сглотнул ком, застрявший в горле. Осторожно, стараясь не разбудить, взял узел со стола. Потом - девочку. Завернул в холстину, прижал к груди.
