Именно разум отличает человека от животных. Он подобен яркой искре Божьей, которая призвана развеять вековой мрак заблуждений, сделать мир понятным и простым, подвластным каждому человеку…
Из приветственной речи ректора Императорской Академии
Здесь, на холме, который и холмом-то нельзя назвать, так, кочка, просто крупная, реальность была слегка более реальной, что ли? Сложно объяснить. Точно в бумажных декорациях окрестного мира появилась толика настоящести?
Присутствия?
Главное, что стоило пересечь незримую черту, и колонны обрели объем, и чаша, и даже вода сделалась водой, ну, дымок над ней растекался, но уже без завитков.
Папенька, что характерно, никуда не исчез.
Стоит. Ногу выставил, руки на груди скрестил. Поза идиотская в полной своей театральности. А главное на меня глазищами зыркает, недовольно кривится. Серьёзно считал, что я от счастья запрыгаю и на грудь брошусь? Тоже мне…
А не такой он и высокий.
И в целом-то пожиже Тимохи будет, чисто внешне. Душевные качества я даже не буду сравнивать.
– Как же тебя не добили-то? – я не стал слишком уж приближаться, встал так, чтобы между мной и ним был фонтан. Настоящий он или нет, а всё препятствие.
Кто их, шизанутых гениев, знает.
– И пороли тебя редко, – добавил он. – Отсутствие крепкой руки всегда дурно сказывается на характере детей.
– Ну да… если так, то и тебя нечасто. Или чего другого не хватило?
Тьма внутри слушала.
Вбирала слова и… силу.
Точно. Теперь и я ощутил слабый её приток. Той другой, кромешной, знакомой уже. Как свежий воздух в запертом наглухо душном подвале. А главное, ты сам не понимал, что сидишь в подвале и задыхаешься, пока не глотнёшь ветерка.
– Прекрати дерзить и подойди.
Причём сказано это было тоном, не допускающим отказа. Но я остался на месте.
– Воздержусь.
– Савелий!
И голос повысил. Брови сдвинул. Нет, он реально думает, что на меня это подействует? На того, другого Савелия, возможно. Он отца побаивался. И вообще вырос с мыслью, что папенька лучше знает, как правильно жить.
Но я – дело другое. Я не шелохнулся.
Стою. Разглядываю.
И он в ответ буравит взглядом.
– Что ж, – кажется, папенька сообразил, что эта игра в гляделки может продолжаться довольно долго. А что, силу я тяну, дышать худо-бедно, но могу. – Пускай. Ты нагл, дерзок, но это в чём-то хорошо. Всяко лучше того ноющего ничтожества, которым ты был раньше. И я рад, что ты жив.
– А я не очень.
Папенька скривился, явно с трудом сдерживаясь. Но всё-таки сдерживаясь. А при его характере это само по себе говорит о многом.
– Кстати, я не уверен, что ты жив. Или всё-таки?
