Московская купеческая управа приступила к сооружению на Щипке обширной богадельни на 300 человек. Работы ведутся с таким расчетом, чтобы к осени все здания были готовы вчерне. Богадельня устраивается на средства завещанные П. М. Третьяковым в сумме свыше 1 000 000 руб. По смете постройка зданий обойдется в 315 000 р.
«Русь»
Дом, милый дом.
Ладно, не скажу, что милый и что сильно скучал. Но соседке, которая тотчас высунулась из-за забора, я помахал рукой. Тётка, правда, моментально скрылась, сделав вид, что её тут нет.
И думать не хочется, какие сплетни полетят по округе.
Тимоха выбрался следом.
Огляделся этак, с интересом и спросил:
– Значит, ты жил тут?
– Жил, – согласился я. – Но на подробности не рассчитывай. Я мало что помню. Так, отдельными кусками.
Тимоха толкнул калитку.
Надо же, не скрипит.
И двор обкосили.
Дверь поправили. Теперь на ней висел солидного вида замок, который Тимоха потрогал исключительно из интереса. А ещё, подозреваю, убеждаясь, что дверь эта, и замок, и вообще всё-то вокруг ему не мерещится.
Две недели.
Много это?
Мало?
Несколько дней в госпитале. И слёзы Татьяны, которые мне почему-то не хочется видеть, и я отворачиваюсь, пусть и понимаю, что плачет она от радости.
И Тимоху обнимает, не способная отпустить.
А он хмурится так, серьёзно, явно растерянный, потому что есть от чего растеряться. И потом разговор. Долгий-долгий. Подробный. Тяжёлый. Ощущение грозы.
Буча, которая выбирается, чтобы улечься у ног. У неё снова длинное змееобразное тело и глаза навыкате, а что пока размер в четверть от себя-прошлой, так это мелочи.
Всё мелочи.
Кроме слов. Кроме рассказа, за которым скрываются потерянные дни и люди.
Вздох.
И стиснутые челюсти. Молчание. Тимохе тяжело принять, что деда больше нет. И Варфоломей ему был близок. И все-то, погибшие в поместье. Это я не знал ни имён, ни лиц, а для Тимохи – они утрата. Как и само поместье, бывшее домом. И видно, как Тимоха сжимает кулаки и разжимает. А Татьяна просто прижимается к нему, обхватывая огромную его руку своими. Он же, разворачивая её ладонь, водит пальцем по коже, которая всё равно не такая, какой должна быть.
И Татьяна смущается от этого внимания.
– Это уже пустяки, просто следы. Николай говорит, что со временем и они исчезнут, главное, я снова их чувствую, – она перебирает пальцами, быстро-быстро, будто играя на невидимой арфе. – Видишь?
– Вижу, – прозвучало это донельзя мрачно.
А я…
Я продолжал говорить.
Я никогда столько не говорил, как в ту ночь. И потому во рту то и дело пересыхало. Тогда Татьяна подхватывала рассказ. И снова, утомившись, отдавала мне. А Тимоха всё слушал и слушал.
