Крысятники звали его Хрип. Второго — Гнилой. Они зашли за таверну справить нужду, и Хрип первым увидел мешок.
— Гляди, — сказал он и ткнул носком сапога в тряпичный бок. Мешок не ответил. — Хороший. Плотный.
Гнилой подошел, присел на корточки. Горло у мешка завязано плотно, в несколько узлов — так вяжут когда торопиться уже некуда, а думать неохота. Он потрогал завязку, потом дернул узел. Мешковина разошлась. Из нее торчала голова. Маленькая, синюшная, с перерезанным горлом — разрез шел поперек горла ровной чертой, будто кто-то не убивал, а чертил. Рот открыт. Глаза закрыты.
— Младенец, — сказал Гнилой.
— Вижу, что не петух. — Хрип обошел мешок кругом, заложил руки за спину, будто прицениваясь к товару на рынке. — Сестры берут?
— Сестры берут все, что с перерезанным горлом. Особенно младенцев.
— Почему именно?
— Культ, что ли. Их дела. Наше дело — нести.
Гнилой завязал мешок обратно — не крепко, лишь бы не болтался — и закинул на плечо. Снизу, от горловины, что-то чуть потекло на куртку. Он не посмотрел.
Они шли через весь Паркин. Мимо кожевенных мастерских, мимо пьяного, спящего у колодца, мимо телеги с рыбой, у которой колесо увязло в грязи и хозяин орал на вола. Город в этот день гудел иначе, не обычно. Не торговыми криками, звонами и пьяными орами — чем-то диким, тревожным, гул перед грозой. Люди стояли группами у стен, переговаривались вполголоса. На площади кто-то уже успел разбить голову соседу камнем из-за мешка зерна. Аркан только что пришел к власти и объявил: берите, пусть каждый возьмет, сколько сможет.
Паркин услышал и взял.
— Тяжелый, — грузно сказал Гнилой. Не жаловался. Сказал как есть.
— Младенцы легкими не бывают. Там кости. Там все такое же, только маленькое.
Кладбище начиналось за последним кварталом, там, на холме, где мостовая кончалась и шла просто утоптанная земля. Ворота стояли открытые — их никто не запирал, потому что в Паркине красть с кладбища было нечего. Гробовщик, тощий мужик с лопатой, уже копал в дальнем углу. Яма была небольшая, как раз. Он работал, молча, выбрасывая комья рыжей глины, и не смотрел на пришедших.
— Принесли? — спросил он, не оглядываясь. — Сколько уже? Восьмое тело за ночь.
— Принесли.
Гнилой снял мешок с плеча. Гробовщик воткнул лопату в землю и подошел. Взял мешок за горлышко, поднял. Встряхнул чуть, проверяя вес — привычка, как у торговца, который щупает товар, не глядя. Опустил в яму. Яма была такая, что мешок лег в нее почти точно, только один бок немного выпирал.
Он взял лопату и поднял первый ком.
Мешок зашевелился.
