Смерть пахнет сухой полынью и парным молоком.
Дару знала это с тех пор, как себя помнила. Бабка Ядвига, поднимавшая ее на краю болот, всегда говорила: «Слушай запахи. Навь не показывается глазам, она вползает в ноздри».
Этим промозглым октябрьским утром в избе пахло именно так. Горько и сладко одновременно.
Дару стояла у порога, сжимая в руке корзинку с клюквой. Дверь была распахнута настежь, хотя Ядвига никогда не оставляла ее открытой — «береженого и Велес бережет, а дурака навьи за пятки хватают».
— Баб Ядвиг? — тихо позвала она, переступая порог.
В печи еще потрескивал огонь. На столе стояла крынка с недопитым молоком, над которой вилась тонкая струйка пара. И больше ничего. Только запах. Удушающий, плотный запах конца.
Дару уронила корзину. Клюква рассыпалась по половицам, словно капли крови.
— Уже не откликнется.
Голос раздался из темного угла, куда не доставал свет от печи. Он был низким, вязким, как болотная вода в декабре.
Из тени выступил мужчина. Высокий, плечистый, одетый в долгополый кафтан цвета воронова крыла. На плече тускло поблескивала серебряная пряжка в форме волчьего оскала. Лицо его было странным — словно высеченным из серого камня, с неподвижными, слишком правильными чертами. И глаза. Черные, без белков, без зрачков, будто две дыры в пустоту.
Дару не закричала. Она вообще редко кричала. Вместо этого она медленно, не сводя с незнакомца взгляда, опустила руку в карман фартука, где лежал маленький нож для чистки рыбы.
— Где она? — спросила Дару севшим голосом.
Мужчина сделал шаг вперед. Половицы под ним даже не скрипнули.
— Там, где ей и положено быть, — ответил он равнодушно. — В Нави. Я проводил.
Мир перед глазами Дару на мгновение покачнулся. Ядвига. Ее единственный родной человек. Ее защита, ее якорь в этом мире.
— Ты убил ее, — произнесла она не вопрос — утверждение.
— Я освободил ее, — мужчина склонил голову набок, разглядывая Дару с тем же интересом, с каким кот разглядывает мышь. — От бремени тебя.
Он сделал еще один шаг. Теперь Дару видела его тень на полу — и эта тень вела себя неправильно. Она шевелилась, пульсировала, отделялась от его ног.
И в этой тени она увидела Ядвигу.
Душа старухи тянулась тонкой серебристой нитью, сотканной из дыма и воспоминаний. Она не уходила в землю, как полагалось мертвым, не растворялась в свете. Вместо этого она, словно ручей, впадающий в черное озеро, медленно втягивалась в тень незнакомца.
Дару чувствовала ее. Чувствовала ее страх, ее боль, ее прощальную нежность — последнее, о чем подумала Ядвига перед тем, как ее сердце остановилось. «Дарушка, прости меня...»
