ПРОЛОГ
Сердце матери
Земля словен, лето 849 года от Рождества Христова
Милане было пять лет, когда она впервые услышала голос мёртвых.
Это случилось в полдень, когда мать ушла к колодцу, а бабка задремала на лавке, уронив на пол веретено. В избе пахло квашеной капустой, дымом из печи и ещё чем-то сладким – бабкиными травами, которые она сушила под потолком.
Милана сидела на полу, перебирала деревянные кубики, которые вырезал для неё отец. Она не поняла, что произошло, когда земля под досками вдруг задышала.
Сначала показалось – сквозняк. Но потом тепло поднялось из-под пола, липкое и тяжёлое, как пар над навозной кучей. Милана замерла. Ей захотелось позвать мать, но язык будто примёрз к нёбу.
А потом она услышала.
Не ушами – всем телом. Позвоночником, затылком, кончиками пальцев на ногах. Кто-то под полом плакал. Не всхлипывал – пел без голоса, как поёт ветер в трубе, когда ждёт метели.
Это была бабка.
Милана обернулась. Бабка всё так же лежала на лавке, свесив руку. Но лицо у неё стало другое – спокойное и чужое, как у куклы, которую забыли на морозе.
– Ба… – выдавила Милана.
Земля ответила.
«Не зови. Я уже не здесь».
Голос шёл из-под половиц. Он был бабкиным – но какой-то другой. Вымытый. Пустой. Словно кто-то взял знакомые слова и вывернул их наизнанку.
Милана попятилась. Спина упёрлась в печь. Глина была горячей, но девочку бил озноб.
«Скажи матери… скажи, что я не сержусь. За то, что не успела попрощаться».
– Ты… ты не умерла, – прошептала Милана.
Бабка на лавке не шевелилась. Глаза у неё были открыты – мутные, как рыбьи пузыри на поверхности пруда. Грудь не поднималась.
«Умерла, касатка. Только что. Сердце – всхлип – и всё».
Милана закричала.
Она кричала долго, пока не охрипла. Крик вышел тонкий, злой, похожий на визг щенка, которому наступили на лапу. Но никто не пришёл – соседи были в поле, мать у колодца, отец на охоте.
Только бабкин голос из-под пола повторял:
«Тише, тише. Не плачь. Мёртвым от слёз не легче. Только мокро становится».
-–
Мать вбежала в избу, когда Милана уже замолчала и сидела, обхватив колени. Щёки у девочки были сухие, но из носа текла тонкая струйка крови.
– Мама, – сказала Милана. – Бабушка ушла под пол.
Мать посмотрела на лавку. Бабка лежала с открытыми глазами. Одна рука свисала до половиц – туда, где, казалось, всё ещё дрожал невидимый голос.
– Ох, – выдохнула мать. – Ох, Велес…
Она перекрестила бабку по-славянски – не крестом, а ножом в воздухе, отрезая душу от тела. Потом схватила Милану за плечи, встряхнула.
